Skip to main content

Full text of "Замѣтки Мальте-Лауридсъ Бригге. Т.1"

See other formats


илысе 


щш*шьтк№ 


Жниг о и^дат ел%ст6о Ж. Ф. ЖгАрассва, 
; _ МОСКВА МСМХІІІ. ' 






с)штътг>\ш 




іЗЭшмш, 


ч 


Мсреёодь с/1', /Торбуиоёой, 






< Жиигои^ателъ<У)пёс Ж. Ф. Ж&ёрасоёа. 
МОСКВА МСМХІІІ. 


Іі \ 







’ ГиСУ /^^’ 1 1 1 

ордена Ламина I - 

шшбйа ош | 

4м. е. и. л &‘.)* л < 

6 9 

Печатано въ типографіи К. Ф. Некрасова въ Ярославлѣ. 



2015187340 


11-го.сентября, гпе Тоиіііег. 

Такъ, слѣдовательно, этр сюда отовсюду стека¬ 
ются люди, чтобы пожить, а мнѣ сдается, что ско- 
\ рѣе здѣсь недурно умирать Выходилъ и видѣлъ: 
больницы. Видѣлъ человѣка, который покачнулся 
и упалъ; его окружила толпа, и это избавило ме- 
Г, ня отъ остального. Видѣлъ беременную женщину. 

Она тяжело плелась вдоль высокой, теплой стѣны; 

. по временамъ она ощупывала ее, точно желая удо- 
\ стовѣриться, что она еще тутъ. Да, тутъ., А за нею? 

^ Справился по своему плану: таізоп сГассоасЬе- 
\ тепі. Хорошо. Ей помогутъ разрѣшиться отъ бре- 
| / мени— это возможно. Далѣе по улицѣ 81. Іасдиез 
громадное зданіе съ куполомъ. На планѣ значится 
Ѵа1-йе-§гасе, Норііаі тііііаіге. Въ сущности, мнѣ 
нѣтъ надобности знать этого, но и вреда также. 

ЗАМѢТКИ БРИГГВ. 1 

* 




















2 


Со всѣхъ сторонъ на улицу неслись запахи 
пахло, насколько можно было разобрать, іодофор- 
момъ, саломъ отъ роттез ітііез и боязнью. Лѣ¬ 
томъ во всѣхъ городахъ вонь. Видѣлъ еще домъ— 
какой-то странный, точно слѣпой, съ бѣльмомъ; 
на планѣ его нѣтъ, но надъ дверью можно доволь¬ 
но легко разобрать надпись: Авуіе (1е пиіѣ У вхо¬ 
да вывѣшены цѣны. Я прочелъ—недорого. 

Что еще? Колясочку и въ ней ребенка: одутло¬ 
ватаго, зеленаго, съ ясно выступающей на лбу 
сыпью. Очевидно, она подживала и болѣе не при¬ 
чиняла боли. Ребенокъ спалъ съ открытымъ ртомъ, 
вдыхалъ іодоформъ, запахъ роттез ігііез и но¬ 
сящійся въ воздухѣ страхъ. Такъ вотъ что я ви¬ 
дѣлъ. Главное, что всѣ были еще живы. Это глав¬ 
ное. 

И отчего я не могу перестать спать съ откры¬ 
тыми окнами? Черезъ мою комнату со звономъ 
бѣшено мчатся электрички. Надо мной проносятся 
автоімобили; захлопывается какая-то дверь; гдѣ- 
то, дребезжа, летитъ книзу разбитое оконное сте¬ 
кло; я $уіышу, какъ крупные куски его хохочутъ, а 
мелкіе осколки хихикаютъ. Потомъ неожиданно 
раздается какой-то глухой, какъ бы замкнутый въ 
себѣ, шумъ изнутри дома. Кто-то поднимается по 
лѣстницѣ. Идетъ, идетъ безпрерывно. Онъ здѣсь, 


< 


3 


давно уже здѣсь... проходитъ. И снова улица. 
Какая-то дѣвушка взвизгиваетъ: АЬ, іаіз іоі, ,]'е 
не ѵеих ріиз! Стремительно, въ страшномъ вол¬ 
неніи, приближается электричка, шумъ ея покры¬ 
ваетъ собою и крикъ и все остальное и—прочь, 
прочь...Кто-то зоветъ. Бѣгутъ люди, перегоняютъ 
другъ друга. Лаетъ собака. Какое облегченіе— 
собака 1 А на разсвѣтѣ гдѣ-то даже поетъ пѣ¬ 
тухъ, и это вызываетъ во мнѣ чувство безгранич¬ 
наго блаженства. И потомъ я вдругъ засыпаю. 

Вотъ какіе здѣсь бываютъ шумы. Но есть нѣчто, 
что гораздо ужаснѣе—тишина. Мнѣ кажется, что 
на большихъ пожарахъ иногда наступаютъ такія 
мгновенія наивысшаго напряженія: водяныя струи 
изсякаютъ, пожарные перестаютъ взбираться на¬ 
верхъ, никто не трогается съ мѣста... Безъ звука 
въ высотѣ вырисовывается черный корпусъ, и безъ 
звука рушится высокая стѣна, изъ-за которой къ 
небу вздымается пламя. Всѣ стоятъ съ поднятыми 
плечами, запрокинутыми лицами, сморщивъ лбы 
надъ глазами, и ждутъ ужаснаго удара. Такова 
здѣсь тишина. 


Я учусь видѣть. Не знаю почему, но теперь все, 
рѣшительно все, проникаетъ въ меня гораздо глуб- 








4 


же, чѣмъ прежде, а не остается тамъ, гдѣ раньше 
все кончалось. У меня оказывается внутренній міръ, 
о которомъ я ничего не зналъ. Все теперь ухо¬ 
дитъ туда. И я не знаю, что творится въ немъ. 

Сегодня я писалъ письмо, при чемъ вспомнилъ, 
что нахожусь здѣсь всего три недѣли. Три недѣли, 
проведенныя гдѣ-либо въ другомъ мѣстѣ, напри¬ 
мѣръ, въ деревнѣ, могли пройти какъ одинъ день, 
здесь же онъ тянутся словно года. Я не хочу боль¬ 
ше и писемъ писать. Зачѣмъ мнѣ кому бы то ни 
было сообщать, что я постепенно измѣняюсь? 
Если я измѣняюсь, то уже не остаюсь тѣмъ, чѣмъ 
былъ, а если я иной, нежели раньше, то ясно, что 
у меня уже нѣтъ знакомыхъ. А чужимъ людямъ, 
людямъ, которые меня не знаютъ, я никоимъ обра¬ 
зомъ писать не могу. 


Говорилъ ли я уже, что учусь видѣть? Да, на¬ 
чинаю. Пока еще дѣло плохо подвигается. Но я 
хочу использовать свое время. Напримѣръ, я ни¬ 
когда не отдавалъ себѣ отчета, какое множество 
на свѣтѣ разныхъ лицъ. Есть люди, которые цѣлы¬ 
ми годами носятъ одно и то же лицо, и оно, конеч¬ 
но, изнашивается, пачкается, протирается на склад¬ 
кахъ, растягивается, словно перчатка, надѣваемая 
въ дорогу. Это люди экономные', простые; они 
не мѣняютъ своего лица и даже не отдаютъ его 



въ чистку. И такъ хорошо, говорятъ они; кто> же 
можетъ доказать имъ противное ?Но тогда явля¬ 
ется вопросъ, что же они дѣлаютъ съ остальными 
физіономіями—такъ какъ у нихъ ихъ нѣсколько? 
Сохраняютъ: пригодятся, молъ, дѣтямъ. Но случа¬ 
ется, что ими пользуются ихъ псы, когда выходятъ 
со двора. Почему бы нѣтъ? Физіономія остается 
физіономіей. 

Другіе же до жути быстро мѣняютъ свое об¬ 
личье, надѣваютъ одно лицо за другимъ и всѣ ихъ 
изнашиваютъ. Сначала имъ кажется, что на ихъ 
вѣкъ хватитъ разныхъ лицъ, но уже къ сорока 
годамъ оказывается, что они истаскали послѣднее, 
остававшееся у нихъ въ запасѣ. Въ этомъ, понят¬ 
но, есть своего рода трагизмъ. Они не привыкли 
беречь свои лица—послѣднее носили какихъ-ни¬ 
будь восемь дней, послѣ чего оно стало тонкимъ, 
какъ бумага, на немъ появились протертыя мѣста, и 
мало-по-малу показалась наружу подкладка — ихъ 
безличіе, и имъ остается только разгуливать по 
свѣту въ такомъ видѣ. Но женщина, та женщина! 
она вся, вся ушла въ себя, перегнувшись впередъ 
втиснула лицо въ свои руки. Это было на углу 
улицы І^оіте Пате (Зев Сѣатрв. Я, какъ только 
замѣтилъ ее, такъ сейчасъ же, насколько возможно, 
замедлилъ шаги. Когда думаютъ бѣдняки, не слѣ¬ 
дуетъ мѣшать имъ. Кто знаетъ? А можетъ быть, 
они и додумаются до чего-нибудь. 




6 


Улица была слишкомъ пустынна, и безлюдіе ея 
скучало, вызывало шаги изъ-подъ ногъ моихъ и 
постукивало ими то тутъ, то тамъ, точно деревян¬ 
ными башмаками. Женщина вздрогнула и слиш¬ 
комъ быстро, слишкомъ порывисто, оторвалась са¬ 
ма отъ себя, такъ что лицо ея осталось въ ладо¬ 
няхъ. И я видѣлъ его въ нихъ, видѣлъ его вы¬ 
пуклость, вдавленную въ полыя руки. Мнѣ стоило 
неимовѣрныхъ усилій не отрывать взгляда отъ 
этихъ рукъ и не .глядѣть на то, что оторвалось 
отъ нихъ. Страшно видѣть изнанку лица, но еще 
гораздо страшнѣе голую, ободранную голову безъ 
лица. 

Я боюсь. Противъ страха— разъ онъ появился 
надо принять какія-нибудь мѣры. Было бы отвра¬ 
тительно заболѣть здѣсь ; и если бы тогда пришло 
кому-нибудь въ голову свести меня въ Нбіеі 
Біеи, то я обязательно умеръ бы въ немъ. Отель 
этотъ пріятенъ и страшно посѣщаемъ. Почти нѣтъ 
возможности разсмотрѣть фасадъ собора СО' сто¬ 
роны Парижа, не подвергаясь опасности быть раз¬ 
давленнымъ однимъ изъ экипажей, постоянно пе¬ 
ресѣкающихъ площадь, потому что имъ необхо¬ 
димо какъ можно скорѣе подъѣхать къ отелю. 
Экипажи эти нѣчто въ родѣ маленькихъ омнибу¬ 
совъ, безпрерьюно звонящихъ въ колокольчикъ; 


\ 


7 

самому герцогу де-Саганъ пришлось бы пріостано¬ 
вить свою карету, если бы какому-нибудь плохонь¬ 
кому умирающему втемяшилось въ голову во что 
бы то ни стало прямикомъ проѣхать въ Божій 
отель. Умирающіе упрямы, и весь Парижъ обязанъ 
останавливаться,, если какая-нибудь т-ше Лег¬ 
ранъ, торгующая на улицѣ без Магіугз подержан¬ 
ными вещами, ѣдетъ въ упомянутое мѣсто Сііё, 
Надо замѣтить, что эти чертовскія маленькія по¬ 
возки снабжены очень таинственными молочными 
стеклами, такъ что фантазія можетъ рисовать себѣ 
за ними самыя прекрасныя агоніи; для этого доста¬ 
точно обладать воображеніемъ консьержки. Если 
же имѣть болѣе сильное, нѣсколько склоняющееся 
въ сторону необычнаго, всевозможнымъ предпо¬ 
ложеніямъ не будетъ границъ. Но я видѣлъ, что 
туда подъѣзжали и открытыя, дрожки, дрожки съ 
поднятыми верхами, нанятыя по обычной таксѣ 
два франка за часъ умиранія. 

Этотъ превосходный отель очень старъ: въ немъ 
уже во времена короля Клодвига умирали на нѣ¬ 
сколькихъ кроватяхъ; въ настоящее же время въ 
немъ умираютъ на іпятистахъ пятидесяти девяти за¬ 
разъ. Понятно, нѣсколько фабричнымъ способомъ. 
При такомъ громадномъ производствѣ каждая от¬ 
дѣльная смерть выполняется не столь тщательно, 
но вѣдь и не въ этомъ дѣло; дѣло въ количествѣ. 
Кто въ наше время дастъ хоть что нибудь за пре- 


{ \ 


8 

красно разработанную смерть? Никто. Даже люди 
богатые, которые, кажется, могли бы позволить 
себѣ умереть съ прохладцей, и го становятся въ 
этомъ отношеніи небрежными и равнодушными, 
желаніе умереть своей собственной, присущей 
только себѣ самому смертью становится все рѣже. 
Еще немного—и оно станетъ столь же рѣдкимъ, 
какъ и своя собственная жизнь. Боже мой, все это 
уже имѣется на свѣтѣ въ готовомъ видѣ уже при 
рожденіи человѣкъ находитъ готовую жизнь и ему 
остается лишь напялить ее на себя. Самъ ли жела¬ 
ешь умереть, или вынужденъ къ этому, — все равно 
усилій дѣлать не приходится. 

Умираютъ, какъ попало, смертью, соотвѣтствую¬ 
щей болѣзни, которой страдаешь (потому что съ 
тѣхъ поръ, какъ всѣ болѣзни стали извѣстны, 
узнали и то, что извѣстнаго рода смерть соотвѣт¬ 
ствуетъ такой-то болѣзни, а не человѣку, и боль 
ному, такъ сказать, остается только принять ее). 

Даже въ санаторіяхъ, гдѣ люди умираютъ такъ 
охотно и съ такой благодарностью къ докторамъ 
и сидѣлкамъ, все-таки умираютъ смертью, приня¬ 
той въ данномъ заведеніи, и къ этому относятся 
благосклонно. Но когда умираютъ у себя дома, 
то, естественно, приходится избирать корректную 
кончину, принятую въ порядочныхъ кругахъ, со¬ 
ставляющую какъ бы первый актъ похоронъ пер¬ 
ваго разряда и его прекраснаго церемоніала. Въ 
подобныхъ случаяхъ бѣдняки толпятся передъ до¬ 


момъ и не могутъ досыта налюбоваться всѣмъ 
происходящимъ. Ихъ смерть, конечно, будетъ 
банальна, безо всякихъ проволочекъ; они должны 
радоваться и тому, если на ихъ долю выпадаетъ 
кончина хоть мало-мальски подходящая къ нимъ. 
Пусть она окажется слишкомъ большой—не бѣда, 
можно потянуться; а вотъ, если она не сойдется 
на груди, или начнетъ душить за горло—вотъ 
тогда нехорошо. 

Когда я (Вспоминаю о нашей семьѣ, изъ которой 
никого не осталось въ живыхъ, мнѣ кажется, что 
въ прежнія времена, вѣроятно, было иначе. Прежде 
люди знали (или, по крайней мѣрѣ, предчувствова¬ 
ли), что носятъ въ себѣ зачатокъ своей собствен¬ 
ной смерти. Дѣти вмѣщали въ себѣ маленькую 
смерть, а взрослые—большую. Но она уже была 
заложена въ нихъ, и это-то придавало имъ необы¬ 
чайное достоинство и молчаливую гордость. 

Дѣдъ мой, камергеръ Бригге, еще носилъ въ 
себѣ свою собственную смерть. И что за смерть! 
она длилась два мѣсяца и до того бушевала, 
что ее- было слышно даже во всѣхъ надворныхъ 
строеніяхъ. Длинный, старый господскій домъ не 
могъ вмѣстить такой смерти казалось, что къ 
нему нужно пристроить еще боковыя крылья, по¬ 
тому что тѣло камергера захватывало все боль¬ 
шее и большее пространство, и онъ все время 
требовалъ, чтобы его переносили изъ одного по- 


1 ; } 


10 


мѣщенія въ другое, и страшно гнѣвался, когда 
уже больше не оставалось комнатъ, въ которыхъ 
бы онъ не полежалъ, а день не склонялся еще къ 
концу. Въ такихъ случаяхъ его относили по лѣ¬ 
стницѣ наверхъ, въ комнату блаженной памяти ма¬ 
тушки; его сопровождала толпа слугъ, служанокъ 
и собакъ, которыхъ онъ всегда держалъ при себѣ 
—дворецкій шелъ впереди. Комната содержа¬ 
лась въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ нахо¬ 
дилась двадцать три года тому назадъ, когда 
матушка изволила скончаться. Обыкновенно никто 
и никогда не смѣлъ посѣщать ее. А тутъ въ 
нее врывалась цѣлая ватага. Занавѣси отдерги¬ 
вались, и здоровый послѣобѣденный лѣтній свѣтъ 
принимался разсматривать оробѣвшіе и вспугну¬ 
тые предметы и неуклюже отражался въ зерка¬ 
лахъ, съ которыхъ срывали покрывала. Люди 
поступали такъ же. Иныя горничныя, отъ избытка 
любопытства, забывали даже, какъ надо держать 
руки, молодые лакеи на все таращили глаза, а 
пожилые слуги старались припомнить разска¬ 
зы о запертой комнатѣ, въ которой они въ на¬ 
стоящее время благополучно находились. Но пре¬ 
бываніе въ комнатѣ, гдѣ всѣ предметы имѣли свой 
собственный запахъ, дѣйствовало возбуждаю¬ 
щимъ образомъ прежде всего на собакъ... За спин¬ 
ками креселъ хлопотливо бѣгали взадъ и впередъ 
громадныя, тонкія, русскія борзыя; потомъ онѣ 


11 


длинной, раскачивающейся походкой, точно тан¬ 
цуя, пробирались поперекъ комнаты; у оконъ, слов¬ 
но звѣри на гербахъ, поднимались на заднія лапы, 
а тонкія переднія клали на бѣлый съ золотомъ 
подоконникъ и поворачивая острую морду съ 
покатымъ лбомъ то направо, то налѣво, напряжен¬ 
но разглядывали дворъ. Маленькіе, желтые, какъ 
шведскія перчатки, таксики залѣзали на широкія 
штофныя кресла у окна, и ихъ физіономіи выра¬ 
жали, что все обстоитъ благополучно; жесткошер¬ 
стая лягавая собака съ недовольнымъ видомъ тер¬ 
лась спиной объ золоченыя ножки столика, от¬ 
чего на его расписной доскѣ вздрагивали севр¬ 
скія чашки. 

Да, въ этихъ случаяхъ, для заспанныхъ и теперь 
словно растерявшихся вещицъ наступало ужасное 
время. Случалось, что изъ книги, которую неу¬ 
клюже раскрывала чья-нибудь торопливая рука, 
выпархивали лепестки розъ и ихъ тутъ же растап¬ 
тывали; или кто-нибудь хваталъ маленькую, хруп¬ 
кую вещицу, и она моментально оказывалась сло¬ 
манной, послѣ чего ее снова ставили на прежнее 
мѣсто; иногда что-нибудь согнутое совали за зана¬ 
вѣсъ или даже 'бросали за позолоченную сѣтку ка¬ 
мина. А время отъ времени что-нибудь падало, глу¬ 
хо ударяясь о коверъ или съ рѣзкимъ шумомъ 
о паркетъ, но въ томъ и въ другомъ случаѣ 
вещь или звонко разлеталась на куски, или почти 


\ 


12 

беззвучно разваливалась, такъ какъ избалован¬ 
ныя "бездѣлушки не переносили даже наилегчай¬ 
шаго паденія. 

Если бы кому-нибудь тогда пришло въ голову 
спросить, почему на эту комнату, всегда такъ 
старательно охранявшуюся, теперь вдругъ обру¬ 
шивалась гибель—былъ бы возможенъ лишь одинъ 
отвѣтъ—по случаю смерти. 

По случаю умиранія камергера Христофора Де¬ 
тлева Бригге изъ Ульсгаарда. Потому что его гро¬ 
мадное тѣло, точно вылѣзая изъ темно-синяго мун¬ 
дира, лежало посреди комнаты и не шевелилось. 
На его большомъ, совсѣмъ чужомъ и никому не¬ 
извѣстномъ лицѣ глаза оставались сомкнутыми— 
онъ не видѣлъ, что творится вокругъ. Сначала 
хотѣли было уложить его на кровать, но онъ 
воспротивился, потому что возненавидѣлъ посте¬ 
ли съ первыхъ же ночей своей болѣзни. Къ тому 
же здѣшняя кровать оказалась слишкомъ малень¬ 
кой для него, и его пришлось опустить на коверъ, 
такъ какъ онъ не позволилъ нести себя обратно. 

И вотъ онъ лежалъ, и можно было подумать, 
что онъ уже мертвъ. Когда начинало смеркаться, 
собаки одна за другой тихонько прокрадывались 
въ полураскрытыя двери и только та, что была съ 
жесткой шерстью и угрюмой мордой, продолжала 
сидѣть рядомъ со своимъ хозяиномъ, положивъ 
одну изъ своихъ широкихъ, мохнатыхъ лапъ на 


13 

громадную, сѣрую руку Христофора Детлева. Боль¬ 
шинство прислуги также уходило и толпилось въ 
(бѣломъ корридорѣ, гдѣ было гораздо свѣтлѣе; 
а тѣ, что оставались еще въ комнатѣ, иногда 
(украдкой смотрѣли на громадную, темнѣющую 
кучу на полу и втайнѣ желали, чтобы она уже 
представляла изъ себя ни болѣе, ни менѣе какъ 
громадное одѣяніе, прикрывающее никуда негод¬ 
ную вещь. Но подъ нимъ находилось и еще нѣ- 
что _. ГОЛО съ; голосъ, котораго еще семъ недѣль 
тому назадъ никто не зналъ, потому что онъ не 
былъ голосомъ камергера, онъ не принадлежалъ 
Христофору Детлеву, а смерти Христофора Детлева. 

Смерть Христофора Детлева пребывала на Уль- 
сгаардѣ уже въ продолженіе многихъ, многихъ 
дней, со всѣми вела переговоры и всѣмъ предъ¬ 
являла свои требованія. Требовала, чтобы ее во¬ 
дворяли въ голубой комнатѣ, а потомъ въ ма¬ 
ленькомъ салонѣ, а послѣ въ залѣ. Требовала 
собакъ, требовала, чтобы смѣялись, говорили, 
играли, держали себя тихо, и все это заразъ. 
Требовала друзей, женщинъ и покойниковъ, и 
требовала своей собственной смерти. Требовала 
и кричала. Потому что, когда наступала ночь, и 
тѣ изъ прислугъ, которымъ не надо было дежу¬ 
рить, переутомившись, пробовали уснуть, смерть 
Христофора Детлева начинала кричать, кричать 
и стонать' и такъ долго и упорно ревѣть, что 


даже и собаки, вначалѣ подвывавшія ей, умолкали, 
не смѣли растянуться на полу и, стоя на длинныхъ, 
стройныхъ, дрожащихъ лапахъ, только выказы¬ 
вали страхъ. И когда къ тѣмъ, что находились въ 
деревнѣ, сквозь необъятную, серебристую, датскую 
лѣтнюю ночь, доносился зовъ ея, то они вставали, 
какъ во время грозы, одѣвались и, не произнося 
ни слова, до тѣхъ поръ сидѣли вокругъ стола, 
около лампы, пока крикъ не утихалъ. А женщинъ, 
которымъ въ непродолжительномъ времени пред¬ 
стояло родить, отводили въ самыя дальнія ком¬ 
наты и прятали за плотныя ткани алькова; >и 
все-таки онѣ слышали крикъ, слышали, какъ если 
бы онъ раздавался въ ихъ собственномъ чревѣ, 
и умоляли, чтобы имъ позволили встать, придти 
къ остальнымъ, и, бѣлыя, широкія, со стертыми 
чертами лица, подсаживались къ столу... И коровы, 
что телились въ это время, начинали безпокоиться 
и не могли разрѣшиться, а у одной пришлось 
даже вырвать изъ чрева плодъ вмѣстѣ со всѣми 
внутренностями, потому что онъ никакъ не могъ 
высвободиться. И всѣ работали плохо, забывали 
даже объ уборѣ сѣна, потому что утромъ вслѣд¬ 
ствіе страшной слабости отъ продолжительнаго 
бодрствованія и испуганныхъ пробужденій ничего 
не помнили. И когда въ воскресные дни они 
отправлялись въ бѣлую, мирную церковь, то мо¬ 
лились въ ней о томъ, чтобы въ Ульсгаардѣ не 



* 


15 

оставалось болѣе барина, потому что тотъ, ко¬ 
торый находился тамъ, былъ ужасенъ. И то, о 
чемъ всѣ думали и молились про себя, пасторъ 
произносилъ громко, съ каѳедры: вѣдь, и на его 
долю болѣе не выпадало спокойныхъ ночей, и онъ , 
пересталъ постигать волю Господню. И колоколъ 
звонилъ о томъ же, такъ какъ у него оказывался 
ужасный соперникъ, гудѣвшій всю ночь напро¬ 
летъ, и заглушить его онъ не могъ, если бы даже 
заставилъ звучать всю массу своего металла. Да, 
всѣ говорили одно и то же; среди молодежи на¬ 
шелся даже юнецъ, которому приснилось, будто 
онъ отправился въ усадьбу и вилами убилъ ба¬ 
рина; и оказалось, что всѣ находятся, въ такомъ 
возбужденіи, до того возмущены своими страда¬ 
ніями и не владѣютъ собой, что слушая сонъ, 
сами того не сознавая, старались сообразить, хва¬ 
титъ ли юнца на подобный поступокъ или нѣтъ? 
И во всѣхъ окрестностяхъ, гдѣ еще за нѣсколько 
мѣсяцевъ до того любили, цѣнили и жалѣли ста¬ 
раго камергера, теперь чувствовали и говорили 
то же самое. Но сколько ни говорили, это ни на 
каплю не мѣняло положенія: смерть Христофора 
Детлева, поселившаяся въ Ульсгаардѣ, не позво¬ 
ляла торопить себя. Она устроилась тамъ на десять 
недѣль и всѣ сполна провела ихъ въ замкѣ. И въ 
продолженіе всего этого времени она властвовала 
тамъ до того неограниченно, какъ никогда не вла- 


I \ 



16 


17 


ствовалъ самъ Христофоръ Детлевъ Бритте, 
словно король какой-нибудь. 

И была это не смерть человѣка, страдающаго во¬ 
дянкой, а злая кончина князя; и носилъ ее въ себѣ 
камергеръ всю жизнь, взращивая своими соками. 
Весь избытокъ гордости, своеволія и привычки 
повелѣвать, не израсходованный въ спокойные дни 
жизни, онъ перенесъ на свою смерть, ту смерть, 
что водворилась въ Ульсгаардѣ и такъ тянула 
время. 

Да и какъ взглянулъ бы камергеръ Бригге на 
человѣка, вздумавшаго потребовать отъ него, чтобы 
онъ умеръ иною, а не такою смертью? Онъ уми¬ 
ралъ тяжело, но по-своему. 


И когда я вспоминаю о другихъ смертяхъ, о 
которыхъ мнѣ довелось слышать или пришлось 
видѣть—всегда было одно и то же: въ тѣ 
времена всѣ умирали своей собственной смертью. 
Мужчины заключали ее, точно плѣнницу, въ свою 
форму, а женщины постепенно становились со¬ 
всѣмъ крохотными, старенькими и совершали пе¬ 
реходъ въ иной міръ чисто по-барски, лежа, точно 
на сценѣ, на кроватяхъ непомѣрной величины, 
окруженныя всей семьей, всей дворней и всѣми 
собаками. Даже дѣти, самыя малюсенькія дѣти, и 
|гѣ не умирали какой-нибудь первой попавшейся 



смертью: нѣтъ, и они брали себя въ руки и отхо¬ 
дили такими, какими были отъ рожденія и стали 
бы впослѣдствіи. 

И когда беременныя женщины непроизвольно 
складывали на громадномъ животѣ руки, словно 
чувствуя внутри себя два плода—ребенка и смерть 
—какую грустную красоту придавало имъ это! И 
не потому ли, что имъ казалось, что оба эти плода 
зрѣютъ вмѣстѣ, на ихъ опустошенныхъ лицахъ 
временами появлялась сытая, почти упитанная 
улыбка. 


Я кое-что предпринялъ противъ страха: всю 
ночь просидѣлъ за писаньемъ и теперь такъ 
усталъ, словно послѣ долгаго хожденія по полямъ 
Ульсгаарда. А все-таки тяжело, что теперь ничего 
не осталось по-прежнему, и въ длинномъ, старомъ 
господскомъ домѣ живутъ чужіе. Можетъ быть, въ 
настоящее время, въ бѣлой комнатѣ спятъ слу¬ 
жанки, спятъ тяжелымъ, влажнымъ сномъ, съ ве¬ 
чера до самаго утра. 

И никого-то у меня нѣтъ, и ничего-то нѣтъ, 
и разъѣзжаю я по свѣту съ сундучкомъ да 
ящикомъ съ книгами и, въ сущности, безо всякаго 
любопытства! И что это за жизнь,—безъ дому, безъ 
унаслѣдованныхъ вещей, безъ собакъ? Хоть бы, 
по крайней мѣрѣ, сохранились воспоминанія; но 

2 

ЗАМѢТКИ БРИГГЕ. * 




18 

у кого они имѣются? Хоть бы дѣтство помнить, 
а то и оно точно погребено. Можетъ быть, надо 
состарѣться, чтобы возникли воспоминанія? Мнѣ 
кажется, что хорошо быть старымъ. 

Сегодня было чудное осеннее утро. Я прошелся 
по Тюлъери. Все, что лежало на востокъ, передъ 
солнцемъ, слѣпило глаза; и то, что было (имъ 
освѣщено, казалось задернутымъ свѣтло-сѣрой пе¬ 
леной тумана. Въ садахъ, еще не успѣвшихъ обна¬ 
житься, сѣрѣя 'на сѣромъ фонѣ, нѣжились на 
солнышкѣ статуи. 'Отдѣльные цвѣтки на длинныхъ 
грядкахъ выпрямлялись и испуганно восклицали: 
красное! Изъ-за угла, со стороны СЬатрз Еіузеез, 
показался высокій, стройный мужчина; у него 
была клюка, но онъ уже не опирался на нее, а 
совсѣмъ свободно несъ ее передъ собою, и время 
отъ времени ударялъ ею по землѣ, твердо и громко, 
словно герольдъ жезломъ. Онъ не могъ подавить 
радостной улыбки и [мимоходомъ улыбался и 
солнцу и деревьямъ. Походка у него была робкая, 
какъ у ребенка, но необыкновенно легкая, пре¬ 
исполненная воспоминаній о прежней ходьбѣ. 

) 

Чего только не въ состояніи сдѣлать такая ма¬ 
ленькая луна! Есть дни, когда все вокругъ тебя 



19 

кажется свѣтлымъ, легкимъ, едва намѣченнымъ въ 
прозрачномъ воздухѣ и все-таки яснымъ. Самое 
близкое и то уже окрашено тонами дали, какъ бы 
отодвинуто, кажется намекомъ, а не дѣйствитель¬ 
ностью; и все: рѣка, мосты, длинныя улицы, рас¬ 
точительныя площади, .все имѣетъ отношеніе къ 
дали, все она включила въ себя, все нарисовано 
на ней, точно на шелку. И нельзя предугадать, ка¬ 
кой эффектъ въ этихъ случаяхъ сможетъ произ¬ 
вести свѣтло-зеленый экипажъ на Ропі-пеиі, или 
какое-нибудь красное пятно, удержать которое 
нѣтъ возможности, или же просто плакатъ на 
брандмауерѣ какой-нибудь группы жемчужно-сѣ¬ 
рыхъ домовъ. Все упрощено, занесено на правиль¬ 
ный, свѣтлый фонъ, точно лицо - на какомъ-нибудь 
портретѣ ?Манэ. И Нѣтъ ничего ничтожнаго или 
излишняго. Букинисты, распаковывающіе на ииаі 
свои ящики, свѣжая или поблеклая желтизна 
книгъ, фіолетово-коричневатый переплетъ, болѣе 
яркая ізелень какой-нибудь Папки,'— все имѣетъ зна¬ 
ченіе, вое идетъ одно къ другому, составляетъ 
часть и образуетъ цѣлое, въ которомъ нѣтъ не¬ 
достатка ни въ чемъ. 


Внизу слѣдующее сопоставленіе: женщина тол¬ 
каетъ впередъ небольшую тачку, на тачкѣ, вдоль, 
сюитъ шарманка; сзади нея, поперекъ, дѣтская 





20 

коляска; а въ ней очень твердо стоитъ на ножен¬ 
кахъ превеселенькій ребенокъ въ чепцѣ и ни за 
что не желаетъ садиться. Время отъ времени 
женщина принимается вертѣть шарманку; тогда 
малютка тотчасъ же поднимается въ своей коля¬ 
сочкѣ и топочетъ ноженками, а маленькая дѣ¬ 
вочка въ зеленомъ праздничномъ платьицѣ тан¬ 
цуетъ и бьетъ въ тамбуринъ, по направленію къ 
верхнимъ окнамъ. 

Думается, что теперь, когда я учусь видѣть, 
мнѣ слѣдовало бы начать какую-нибудь работу. 
Мнѣ двадцать восемь лѣтъ, и ѣъ моей жизни 
все равно, что ничего не было. Подчеркнемъ: я 
написалъ этюдъ о Корпаччіо, и очень плохой 
этюдъ; [драму, подъ 'заглавіемъ «Бракъ», гдѣ весь¬ 
ма сомнительными средствами доказывалось нѣчто 
фальшивое; и стихи... Да, но стихи, если ихъ пи¬ 
сать ра/но, выходятъ такими незначительными. 
Слѣдовало бы не торопиться писать ихъ и всю 
жизнь—и по возможности, долгую жизнь накапли¬ 
вать для нихъ содержаніе и сладость, и тогда, къ 
концу жизни, можетъ быть и удалось бы написать 
строчекъ десять порядочныхъ. Потому что стихи во¬ 
все не чувство, какъ думаютъ люди (чувства доста¬ 
точно рано проявляются у человѣка), они —опытъ. 
Чтобы написать хоть одну строчку стиховъ, нужно 
перевидѣть массу городовъ, людей и вещей, ну¬ 
жно знать животныхъ, чувствовать, какъ летаютъ 



птицы, слышать движеніе мелкихъ цвѣточковъ, 
распускающихся по утрамъ... Нужно умѣть снова 
мечтать о дорогахъ невѣдомыхъ, вспоминать 
встрѣчи нежданныя и прощанія, задолго предви¬ 
дѣнныя, воскрешать въ памяти дни дѣтства, 
еще неразгаданнаго... вызвать образъ родителей, 
которыхъ оскорблялъ своимъ непониманіемъ, 
тѣмъ, что когда они стремились доставить радость 
тебѣ, думалъ, что она предназначается другому; 
дѣтскія болѣзни, разнообразныя и многочислен¬ 
ныя и какъ-то странно начинающіяся... Дни, про¬ 
веденные въ тихихъ, укромныхъ комнатахъ, и утра 
на берегу морскомъ; вообще море—моря. Ночи 
въ дорогѣ, гдѣ-то высоко съ шумомъ пронося¬ 
щіяся мимо насъ и исчезающія вмѣстѣ со звѣзда¬ 
ми; но и этого всего еще не достаточно. Нужно 
хранить въ душѣ воспоминанія о множествѣ лю¬ 
бовныхъ ночей, и чтобы при этомъ ни одна изъ 
нихъ не походила на другую; о крикахъ во время 
потугъ и о бѣлыхъ, воздушныхъ, спящихъ жен¬ 
щинахъ, уже разрѣшившихся отъ бремени и 
вновь замыкающихся... И еще нужно, чтобы че¬ 
ловѣкъ когда-то бодрствовалъ у изголовья уми¬ 
рающихъ, сиживалъ около покойниковъ, въ ком¬ 
натахъ, гдѣ окна открыты, и до него, откуда-то, 
какъ бы толчками, доносились разные шорохи. И 
все-таки мало еще однихъ воспоминаній: нужно 
умѣть забыть ихъ, и съ безграничнымъ терпѣ- 

' '» 
і 


ніемъ выжидать, когда они начнутъ снова выплы¬ 
вать. Потому что нужны не сами воспоминанія. 
Лишь тогда, когда они претворятся внутри насъ 
въ плоть, взоръ, жестъ и станутъ безымянными, 
когда ихъ нельзя будетъ отдѣлить отъ насъ са¬ 
михъ,—только тогда можеть выдаться такой ис¬ 
ключительный часъ, когда какое-нибудь изъ нихъ 
перельется въ стихотвореніе. А мои стихи всѣ 
возникли иначе и, слѣдовательно, ихъ нельзя на¬ 
зывать істихами. Въ періодъ же писанія своей 
драмы, я страшно заблуждался, а тѣмъ, что мнѣ 
понадобилось третье лицо для изображенія судьбы 
двухъ людей, взаимно отравляющихъ другъ другу 
жизнь,'— я доказалъ, что я —глупый и слѣпой 
подражатель. До чего легко попался, я въ ловушку 1 
Между тѣмъ, я долженъ былъ знать, что этотъ 
третій, проходящій черезъ всѣ жизни и во всѣхъ 
литературныхъ произведеніяхъ, лишь тѣнь третьяго 
лица, никогда не существовавшаго въ дѣйствитель¬ 
ности, что оно не имѣетъ ровно никакого значенія, 
и его не слѣдуетъ признавать. Природа, вѣчно 
старающаяся чѣмъ-нибудь отвлечь вниманіе лю¬ 
дей отъ своихъ глубочайшихъ тайнъ, пользуется 
имъ, какъ ширмами. Это третье лицо лишь ширмы, 
за которыми разыгрывается сама драма. Оно упо¬ 
добляется шуму въ преддверіи дѣйствительнаго 
конфликта, развивающагося въ безгласной ти¬ 
шинѣ. Надо полагать, что до сихъ поръ всѣмъ 


23 


казалось слишкомъ тяжелымъ говорить о тѣхъ 
двухъ, въ которыхъ вся суть; третье же лицо, 
именно потому, что оно имѣетъ такъ мало отно¬ 
шенія къ дѣйствительности, представляетъ изъ 
себя болѣе легкую часть задачи, и его всѣ умѣли 
изображать, У авторовъ, при самой завязкѣ драмы, 
уже замѣчается какое-то нетерпѣніе поскорѣе до¬ 
браться до «третьяго»: они едва могутъ дождаться 
его появленія. И какъ только «онъ» является, въ 
ихъ глазахъ все обстоитъ прекрасно. Но до чего 
скучно, если онъ опаздываетъ! Безъ него ничто 
не можетъ совершиться, всѣ топчутся на мѣстѣ, 
чего-то ждутъ, и дѣйствіе застреваетъ. А что, 
если все такъ и сведется къ остановкѣ и недоумѣ¬ 
нію? А что, господинъ драматургъ, и ты, публика, 
столъ прекрасно знающая жизнь,—что, если бы 
этотъ излюбленный вами свѣтскій человѣкъ, или 
просто молодой человѣкъ, преисполненный вся¬ 
ческихъ притязаній, расторгающій словно отмыч¬ 
кой всѣ браки,—что, если (бы онъ исчезъ? Что, 
если бы его, напримѣръ, чортъ побралъ? На ми¬ 
нуту предположимъ это. Вотъ тутъ-то сразу и 
обнаружится искусственность пустого простран¬ 
ства нашихъ сценъ. Чего добраго, наступитъ 
время, когда ихъ придется замуровать, какъ про¬ 
стую дыру, грозящую опасностью, и лишь моль, 
поселившись въ барьерахъ ложъ, будетъ носиться 
въ ,ненадежной пустотѣ. Тогда драматургамъ ужъ 

і 


24 

не придется наслаждаться виллами, построенными 
въ складчину съ другими лицами. Всѣ справочныя 
бюро будутъ подыскивать для нихъ въ отдален¬ 
нѣйшихъ частяхъ свѣта того незамѣнимаго, что 
заімѣнялъ собою всякое дѣйствіе. И при всемъ 
томъ Юни существуютъ среди людей,—не «третьи», 
—а тѣ двое, о которыхъ можно было бы такъ 
невѣроятно много сказать, и о которыхъ еще ни¬ 
когда ,и ничего не было сказано, хотя они стра¬ 
даютъ ,и совершаютъ разные поступки и не 
знаютъ, чѣмъ помочь себѣ. 



Смѣшно: сижу я себѣ въ своей маленькой ко- 
моркѣ, я —Бригге, двадцати восьми лѣтъ, никому 
и ничѣмъ неизвѣстный, сижу себѣ, и ровно ни¬ 
чего изъ себя не представляю. И все-таки это 
ничтожество, сидя въ сѣренькій парижскій пол¬ 
день у себя на пятомъ этажѣ, думаетъ, разсужда¬ 
етъ и вопрошаетъ: 

Неужели возможно, чтобы до сего времени люди 
не замѣчали, не познавали и не высказывали ни¬ 
чего дѣйствительно значительнаго? 

Развѣ мыслимо, чтобы протекли тысячелѣтія, на 
протяженіи которыхъ была возможность наблюдать, 
размышлять и писать, а имъ дали пролетѣть, 
словно рекреаціи между двухъ уроковъ, когда 
только успѣваешь проглотить бутербродъ и яб¬ 
локо? 



25 

Да, возможно. 

Развѣ возможно, чтобы, несмотря на всяческія 
изобрѣтенія и всяческій прогрессъ, культура, ре¬ 
лигія и міровая мудрость коснулись лишь внѣш¬ 
ней стороны жизни? И развѣ возможно, чтобы 
даже и эту внѣшнюю сторону, которая все же 
хоть что-нибудь да представляетъ изъ себя, цѣ¬ 
ликомъ окутали невѣроятно-скучной матеріей, такъ 
что она напоминаетъ гостиную мебель въ лѣтнее 
время? 

Да, возможно. 

Неужели возможно, чтобы вся міровая исторія 
была невѣрно истолкована? 

Неужели возможно, что наше представленіе о 
прошломъ все сплошь ошибочно, потому что, го¬ 
воря о немъ, всегда говорили о массѣ, будто суть 
въ столпившейся кучѣ людей, а не въ единомъ, 
окруженномъ толпой, но чуждомъ ей, отчего онъ 
и гибнетъ? 

Да, возможно. 

Неужели возможно думать, что необходимо на¬ 
верстать все происшедшее до нашего рожденія? 
Мыслимо ли, чтобы каждому въ отдѣльности нужно 
было объяснять, что онъ—продуктъ всего про- 
шлаГо, а потому не долженъ дозволять другимъ, 
имѣющимъ иной опытъ, внушать себѣ что бы 
то ни было? 

Да, возможно. 


Развѣ возможно, чтобы всѣ люди доподлинно 
знали прошедшее, котораго никогда не существо¬ 
вало? Неужели возможно, чтобы для нихъ дѣйстви¬ 
тельность была ничѣмъ, чтобы у ихъ жизни ни 
съ чѣмъ не было никакой связи, чтобы она упо¬ 
доблялась часамъ, тикающимъ въ пустой комнатѣ? 

Да, возможно. 

Неужели возможно, чтобы о дѣвушкахъ ничего 
не знали, а между тѣмъ, онѣ, вѣдь, живутъ же 
на свѣтѣ? Возможно ли, чтобы, говоря о «жен¬ 
щинахъ», «дѣтяхъ» и «мальчикахъ», не подозрѣ¬ 
вали даже, при всемъ образованіи не подозрѣвали 
—что ,всѣ эти слова давно утратили множествен¬ 
ное число и теперь имѣются лишь въ безчислен¬ 
номъ количествѣ единицъ? 

Да, возможно. 

Неужели возможно существованіе людей, думаю¬ 
щихъ, что слово «богъ» имѣетъ одинаковое значе¬ 
ніе для всѣхъ? Посмотри на двухъ школьниковъ: 
одинъ изъ нихъ пріобрѣтаетъ перочинный ножъ: 
его сосѣдъ въ тотъ же день покупаетъ точь-въ-точь 
такой же. Недѣлю Спустя они показываютъ ихъ 
другъ другу и оказывается, что ножи уже сильно 
отличаются другъ отъ друга,—до того различны 
были измѣненія, вызванныя въ нихъ различнымъ 
обращеніемъ. «Да,—можетъ возразить вамъ на это 
мать одного изъ школьниковъ,— это такъ будетъ, 
если вы сочтете необходимымъ сейчасъ же пустить 





»ожи въ обиходъ». Вотъ какъ! да неужели можно 
предположить, что, имѣя своего бога, можно не 
пускать его «въ обиходъ»? 

Да, возможно. 

Но если все это возможно, если существуетъ 
хоть намекъ на подобную возможность, — то со¬ 
вершенно необходимо, во что бы то ни стало, 
предпринятъ что-нибудь противъ этого, и первый, 
кому пришла въ голову такая безпокойная мысль, 
долженъ постараться какъ-нибудь пополнить этотъ 
пробѣлъ: пусть это будетъ не самый подходящій, 
а первый попавшійся человѣкъ, потому что иного 
то вѣдь нѣтъ въ наличности,—и вотъ поэтому 
молодой, незначительный иностранецъ Бригге дол¬ 
женъ забраться на свой пятый этажъ и начать 
писать, день и ночь писать: да, этимъ кончится: 
придется ему приняться за писанье. 

і , 

: і 

) ’ 

Было мнѣ тогда, вѣроятно, лѣтъ двѣнадцать, 
самое большее—тринадцать. Отецъ взялъ меня съ 
— собою въ Урнеклостеръ. Не знаю почему, ему 
вдругъ- вздумалось навѣстить тестя— они не ви¬ 
дались уже нѣсколько лѣтъ, съ самой смерти моей 
матери, и отецъ ни разу не побывалъ въ старин¬ 
номъ замкѣ, въ которомъ поселился графъ Бригге, 
удалившись въ весьма преклонномъ возрастѣ отъ 
всѣхъ дѣлъ. Потомъ мнѣ не довелось болѣе ви- 


28 


дѣть этого стариннаго зданія, перешедшаго послѣ 
смерти дѣда въ чужія руки. А въ воспоминаніяхъ 
дѣтства 'оно рисуется мнѣ не въ видѣ цѣлой 
постройки, а какъ-то все распадается на части: 
тутъ комната, тамъ другая, кусокъ какого-то кор- 
ридора, представляющійся мнѣ чѣмъ-то само¬ 
стоятельнымъ, какъ бы обломкомъ чего-то отдѣль¬ 
наго, а вовсе не помѣщеніемъ, соединяющимъ двѣ 
комнаты... Въ моихъ воспоминаніяхъ все разбро¬ 
сано—комнаты, какія-то лѣстницы, необыкновенно 
удобно спускающіяся внизъ, другія—узенькія, вин¬ 
товыя, по которымъ поднимаешься вверхъ, точно 
кровь по жиламъ; гимнастическіе залы, высоко под¬ 
вѣшенные балконы, подъѣзды, на которыхъ ока¬ 
зываешься совсѣмъ неожиданно, послѣ того, какъ 
небольшія двери точно вытолкнутъ тебя нару¬ 
жу, — все это еще живо рисуется въ моей па¬ 
мяти и никогда не исчезнетъ: точно съ безко¬ 
нечной высоты ко мнѣ въ душу свалился слѣпокъ 
съ этого дома и разбился на днѣ ея на отдѣльные 
куски. Мнѣ кажется, что только залъ сохранился въ 
моемъ сердцѣ въ цѣломъ видѣ, тотъ залъ, въ 
которомъ мы имѣли обыкновеніе ежедневно къ 
семи часамъ собираться къ обѣду. Я никогда не 
видалъ этого помѣщенія днемъ и даже не помню, 
куда выходятъ окна, и были ли они въ немъ; всякій 
разъ, когда въ немъ сходилась вся семья, въ 
тяжелыхъ канделябрахъ уже горѣли свѣчи, и 


29 


черезъ нѣсколько мгновеній начинало казаться, что 
и время, и все происішедшее за день за его 
предѣлами исчезало безслѣдно. Этотъ высокій, 
помнится, сводчатый залъ оказывался сильнѣе 
всего; своей темнѣющей высотой, своими никогда 
не освѣщенными углами, онъ высасывалъ изъ че¬ 
ловѣка всѣ образы, а взамѣнъ не давалъ ничего 
опредѣленнаго. Всѣ сидѣвшіе за столомъ точно 
всецѣло растворялись въ немъ; сидѣли безвольные, 
безсознательные, безъ удовольствія, безъ сопро¬ 
тивленія, точно представляя изъ себя пустое мѣсто. 
Я припоминаю, что подобное состояніе какого-то 
полнаго уничтоженія вызывало во мнѣ первое время 
нѣчто въ родѣ тошноты, своего рода морскую бо¬ 
лѣзнь; и пересилить это чувство я могъ лишь 
тѣмъ, что до тѣхъ поръ вытягивалъ подъ сто¬ 
ломъ ногу, пока не касался ею до колѣна отца, 
сидѣвшаго противъ меня. Лишь много времени 
спустя, я обратилъ вниманіе на то, что онъ какъ 
бы, понималъ, или дозволялъ подобное поведеніе, 
хотя отношенія между нами были почти холодныя 
и вовсе не располагали Ікъ такого рода воль¬ 
ности. А между тѣмъ это легкое прикосновеніе 
давало мнѣ силы переносить продолжительное пре¬ 
бываніе за обѣдомъ. Послѣ нѣсколькихъ недѣль 
судорожнаго принужденія себя, я, благодаря почти 
неограниченной способности дѣтей приспособлять¬ 
ся, до того привыкъ къ жути этихъ сборищъ, что 


■Л 


30 


мнѣ уже ничего не стоило просиживать часа два 
за столомъ; сравнительно они стали даже прохо¬ 
дить довольно быстро, такъ какъ я занимался въ 
это время наблюденіемъ надъ присутствующими. 
Дѣдъ мой называлъ всѣхъ собиравшихся «своей 
семьей», да и остальные, я слышалъ, употребляли 
тотъ же терминъ; но, въ сущности, онъ оказывался 
невѣрнымъ ибо, хотя четверо сидѣвшихъ за сто¬ 
ломъ и находились между собою въ отдаленномъ 
родствѣ, но никакъ не составляли одного цѣлаго. 
Дядя, помѣщавшійся рядомъ со мною, былъ уже 
старъ; на суровомъ и обвѣтрившемся лицѣ его 
выступало нѣсколько пятенъ, происшедшихъ, какъ 
я узналъ впослѣдствіи, отъ взорвавшагося поро¬ 
хового заряда; въ чинѣ маіора онъ вышелъ въ 
отставку; угрюмый и недовольный, онъ поселился 
въ замкѣ и въ какомъ-то невѣдомомъ мнѣ помѣ¬ 
щеніи занимался алхиміей; отъ прислуги я узналъ, 
что онъ находится въ сношеніяхъ съ какими-то 
тюрьмами, и оттуда разъ или два въ годъ ему 
присылаютъ трупы. Въ этихъ случаяхъ онъ за¬ 
пирался у себя, день и ночь рѣзалъ ихъ и 
приготовлялъ какимъ-то таинственнымъ способомъ, 
чтобы предохранить отъ разложенія. Противъ него 
за столомъ сидѣла фрейлейнъ Матильда Браге, от¬ 
даленная кузина моей матери. Это была женщина 
неопредѣленнаго возраста, и о ней было лишь 
извѣстно, что она поддерживаетъ очень оживлен¬ 


ную корреспонденцію съ австрійскимъ спиритомъ, 
барономъ Но льде; она до такой степени находилась 
подъ его властью, что ничего, даже самаго незна¬ 
чительнаго, не предпринимала, не испросивъ пред¬ 
варительно его согласія или, вѣрнѣе, чего-то 
въ родѣ благословенія. Въ мое время она уже была 
необыкновенно полна, и свою мягкую и лѣнивую 
толщину (съ большою небрежностью облекала въ 
свободныя, свѣтлыя платья. Движенія ея казались 
усталыми и неопредѣленными, глаза то и дѣло 
слезились; и, несмотря на все это, въ ней было 
что-то напоминавшее мнѣ мою нѣжную и стройную 
мать. И чѣмъ больше я смотрѣлъ на нее, тѣмъ 
болѣе находилъ въ ея лицѣ тонкихъ, едва улови¬ 
мыхъ чертъ, которыя послѣ смерти матери, еще 
ни разу ,;не могъ вполнѣ ясно возстановить 
въ своей памяти. Лишь послѣ ежедневныхъ 
встрѣчъ съ Матильдой Браге, я снова вспомнилъ 
наружность покойной, а, можетъ быть, впервые по¬ 
зналъ ее. Лишь тутъ во мнѣ изъ сотни и сотни 
отдѣльныхъ черточекъ сложился образъ матушки, 
тотъ образъ, что теперь повсюду сопровождаетъ 
меня. Уже позднѣе я уяснилъ себѣ, что въ лицѣ 
фрейлейнъ Браге дѣйствительно находились всѣ 
отдѣльныя характерныя черты матери, но ихъ какъ 
будто заслонило, разъединило и исказило какое-то 
чуждое лицо, и поэтому онѣ казались не имѣю¬ 
щими связи другъ съ другомъ. 



Рядомъ съ этой дамой сидѣлъ маленькій сынъ 
одной кузины, мальчикъ приблизительно моего воз¬ 
раста, но меньше и слабѣе меня. Изъ воротника, 
сложеннаго въ видѣ оборки, выглядывала длинная, 
блѣдная шея, скрадывавшаяся заостреннымъ под¬ 
бородкомъ. У него были тонкія и плотно сжатыя 
губы, слегка раздувавшіяся ноздри, и лишь одинъ 
изъ его чудныхъ, темно-карихъ глазъ былъ подви¬ 
женъ. И этотъ глазъ иногда грустно, но спокой¬ 
но глядѣлъ на меня, въ то время какъ другой всег¬ 
да [косился въ уголъ, будто былъ проданъ и уже 
въ расчетъ не шелъ. 

На верхнемъ концѣ стола стояло громадное кре¬ 
сло дѣда. Ему пододвигалъ его лакей, всѣ обязан¬ 
ности котораго только и заключались въ этомъ; 
когда старикъ сидѣлъ, оказывалось, что онъ запол¬ 
няетъ собою лишь весьма незначительную часть 
этого <кресла. Были люди, (величавшіе глухого и вы¬ 
сокомѣрнаго стараго барина «Вашимъ Превосхо¬ 
дительствомъ» и «Гофмаршаломъ»; другіе награ¬ 
ждали его титуломъ «Генерала»; и, вѣроятно, ког¬ 
да-нибудь всѣ эти титулы принадлежали ему, но 
съ тѣхъ, поръ, какъ онъ занималъ какія бы то ни 
было должности, прошло столько времени, что по¬ 
добныя обращенія казались совсѣмъ непонятными. 
Мнѣ же думалось, что къ его личности, момента¬ 
ми обостренно-бодрой, но въ большинствѣ случа¬ 
евъ совершенно расплывающейся и отсутствую¬ 


33 


щей, вообще не подходитъ никакое опредѣленное 
обращеніе. Я никогда не рѣшался называть его дѣ¬ 
домъ, хотя временами онъ бывалъ ласковъ со мною, 
даже подзывалъ къ себѣ, при чемъ старался про¬ 
износить мое имя шутливымъ тономъ. Впрочемъ, въ 
отношеніяхъ всей семьи къ графу проглядывала 
смѣсь робости и почтительности, и только малень¬ 
кій Эрикъ находился до извѣстной степени на ко¬ 
роткой ногѣ съ сѣдовласымъ хозяиномъ дома; 
иногда своимъ подвижнымъ глазомъ онъ бросалъ 
на него быстрый, понимающій взглядъ, и дѣдъ 
также быстро отвѣчалъ ему на него; иногда въ 
долгіе послѣполуденные часы ихъ можно было 
встрѣтить въ концѣ длинной портретной галлереи: 
въ этихъ случаяхъ они рука объ руку, не разго¬ 
варивая, но очевидно какимъ-то инымъ способомъ 
общаясь другъ съ другомъ, шли мимо темныхъ, 
старыхъ портретовъ. Я почти цѣлые дни прово¬ 
дилъ въ паркѣ, буковыхъ лѣсахъ или степи; къ 
счастью, въ Урнеклостерѣ водились собаки, и онѣ 
всюду сопровождали меня; тамъ и сямъ попадались 
домики арендаторовъ или фермы, гдѣ я доставалъ 
хлѣбъ, молоко и фрукты. По истеченіи первой недѣ¬ 
ли послѣ пріѣзда, помнится, я довольно беззаботно 
наслаждался своей свободой, и уже не боялся ве¬ 
чернихъ встрѣчъ за обѣдомъ.. Я почти ни съ кѣмъ 
не разговаривалъ, потому что мнѣ доставляло удо¬ 
вольствіе быть одному, и только иногда велъ крат- 

3 


ЗАМѢАКИ БРИГГВ. 


34 


кія бесѣды съ собаками; мы прекрасно понимали 
Другъ друга. Молчаливость, впрочемъ, наша фа¬ 
мильная черта; я зналъ это по отцу, и меня 
нисколько не удивляло, что за столомъ почти 
ничего не говорили. Правда, въ первые дни послѣ 
нашего пріѣзда Матильда Браге говорила много. 
Она разспрашивала отца о прежнихъ знакомыхъ 
въ разныхъ заграничныхъ городахъ, вспоминала 
давнишнія впечатлѣнія и сама доводила себя до 
слезъ, разсказывая о своихъ умершихъ подру¬ 
гахъ іи Какомъ-то молодомъ человѣкѣ, 'намекая, что 
тотъ любилъ ее, но она не отвѣчала на его без¬ 
надежную и вѣрную привязанность. Мой отецъ 
вѣжливо выслушивалъ ее, временами въ знакъ со¬ 
гласія наклонялъ голову, но отвѣчалъ лишь самое 
необходимое. Графъ за верхнимъ концомъ стола 
все время улыбался опущенными углами рта, при¬ 
чемъ лицо его казалось больше обыкновеннаго, 
точно на немъ была надѣта маска. Впрочемъ, иног¬ 
да онъ и самъ заговаривалъ, причемъ его слова 
ни къ кому въ особенности не относились и, хотя 
произносились очень тихо, но раздавались по все¬ 
му залу. Въ его голосѣ было что-то напоминаю¬ 
щее равномѣрное, безпристрастное тиканье ча¬ 
совъ, и тишина вокругъ него, казалось, обладала 
своимъ собственнымъ резонансомъ, однимъ и 
тѣмъ же, для каждаго его слова. 

Графъ Бригге считалъ особымъ вниманіемъ по 


I 


35 


отношенію отца говорить съ нимъ объ его умер¬ 
шей супругѣ, моей матери; при этомъ онъ назы¬ 
валъ ее графиней Сибиллой. Всѣ его фразы за¬ 
канчивались какъ бы вопросомъ о ней. Мнѣ ка¬ 
залось, самъ не знаю почему, что рѣчь идетъ о 
совсѣмъ молоденькой дѣвушкѣ въ бѣломъ, кото¬ 
рая вотъ-вотъ можетъ войти къ намъ. Въ томъ же 
тонѣ онъ говорилъ при мнѣ о «нашей маленькой 
Аннѣ-Софіи», и когда я черезъ нѣсколько дней 
послѣ того сталъ разспрашивать объ этой барыш¬ 
нѣ, повидимому, любимицѣ дѣда, то оказалось, что 
рѣчь шла о дочери великаго канцлера Конрада 
Ровентлова, супругѣ съ лѣвой руки блаженной па¬ 
мяти Фридриха IV, прахъ которой уже почти пол¬ 
тораста лѣтъ покоился въ Роскильдѣ. Года не имѣ¬ 
ли для него ровно никакого значенія, смерть ка¬ 
залась Імелкимъ событіемъ, котораго онъ не 
считалъ важнымъ; люди, которыхъ онъ заклю¬ 
чилъ въ свою память — существовали для него 
разъ навсегда, и смерть въ этомъ отношеніи не 
могла ровно ничего измѣнить. Нѣсколько лѣтъ 
спустя послѣ смерти стараго вельможи мнѣ пере¬ 
давали, что онъ съ тѣмъ же упрямствомъ относил¬ 
ся и къ будущему. Разсказываютъ, будто однаж¬ 
ды, онъ говорилъ съ одной молодой женщиной о 
ея сыновьяхъ, особенно о будущихъ путешествіяхъ 
одного изъ нихъ, хотя молодая женщина находи¬ 
лась какъ разъ на третьемъ мѣсяцѣ своей первой 




36 

беременности; отъ страха и ужаса, слушая безо¬ 
становочную болтовню старика, она чуть не ли¬ 
шилась сознанія. 

Но началось все съ того, что я разсмѣялся. Да, 
громко разсмѣялся и не могъ успокоиться. Однаж¬ 
ды за столомъ не оказалось Матильды Браге. Ста¬ 
рый, почти окончательно слѣпой лакей, дойдя до 
ея мѣста, все-таки протянулъ блюдо къ пустому 
прибору. Простоявъ нѣкоторое время въ этой по¬ 
зѣ, онъ съ выраженіемъ довольства и достоинства, 
точно все оказалось въ порядкѣ, отправился обно¬ 
сить дальше. Я слѣдилъ за всей этой сценой, и въ 
первую минуту она казалась мнѣ вовсе не забав¬ 
ной. Но немного спустя, какъ разъ въ тотъ мо¬ 
ментъ, когда я подносилъ ко рту кусокъ чего-то, 
внезапно мною овладѣлъ смѣхъ, я поперхнулся 
и произвелъ ужасный шумъ. Хотя мнѣ самому 
это было очень непріятно, и я дѣлалъ страшныя 
усилія оставаться серьезнымъ, но приступы смѣ¬ 
ха все возобновлялись, и я не могъ совладать, съ 
ними. 

Чтобы какъ-нибудь затушевать мое поведеніе, 
отецъ своимъ пѣвучимъ и сдержаннымъ голосомъ 
спросилъ: «Развѣ Матильда больна?» Дѣдушка 
какъ-то по-своему улыбнулся и произнесъ фразу, 
на которую я, занятый собою, не обратилъ тогда 
вниманія. «Нѣтъ, но она не желаетъ встрѣчаться 
съ Христиной». Когда же послѣ этого загорѣлый 



37 

маіоръ, мой сосѣдъ, неясно бормоча какое-то изви¬ 
неніе, всталъ, сдѣлалъ полупоклонъ въ сторону 
графа и покинулъ залъ, я не приписалъ этого по¬ 
ступка словамъ дѣда. Но что мнѣ бросилось въ 
глаза, такъ это то, что онъ за спиною хозяина до¬ 
ма, въ самыхъ дверяхъ, еще разъ обернулся и 
сталъ кивать и дѣлать какіе-то призывные жесты 
маленькому Эрику и, къ моему величайшему уди¬ 
вленію, и мнѣ, точно приглашая насъ послѣдо¬ 
вать за собою. Это до такой степени удивило ме¬ 
ня, что смѣхъ мой сразу прекратился. Но помимо 
этого уходъ маіора не произвелъ на меня никако¬ 
го впечатлѣнія—онъ былъ мнѣ непріятенъ, и я 
Замѣтилъ, что и маленькій Эрикъ не обращаетъ 
на него никакого вниманія. 

Обѣдъ затянулся, какъ и всегда; когда мы до¬ 
брались, наконецъ, до десерта, какое-то неясное 
движеніе въ полутемномъ концѣ зала привлекло мое 
вниманіе. Тамъ мало-по-малу стала пріотворяться 
дверь, обычно стоявшая запертой; мнѣ говори¬ 
ли, что она ведетъ въ антресоли. Я, съ совер¬ 
шенно непривычнымъ для себя чувствомъ любопыт¬ 
ства и удивленія, сталъ всматриваться: вдругъ въ 
темномъ отверстіи показалась какая-то стройная 
женщина въ свѣтломъ одѣяніи и медленно напра¬ 
вилась къ намъ. Не знаю, сдѣлалъ ли я движеніе, 
или испустилъ какой-нибудь звукъ, но шумъ опро¬ 
кинутаго стула заставилъ меня оторвать взоры отъ 


38 

этого страннаго существа, и я увидѣлъ, что отецъ, 
блѣдный, какъ смерть, вскочилъ съ своего мѣста.; 
руки его, сжатыя въ кулаки, повисли, словно плети, 
и онъ какъ бы намѣревался броситься на женщину. 
Между тѣмъ она, точно не замѣчая происходящаго, 
продолжала подходить къ намъ шагъ за шагомъ, 
и когда очутилась недалеко отъ графа, тотъ сра¬ 
зу всталъ, схватилъ отца за руку, подтащилъ къ 
столу и силой удержалъ на мѣстѣ; а чужая да¬ 
ма въ это время медленно и безучастно, среди не¬ 
описуемой тишины, нарушаемой лишь дребезжа¬ 
ніемъ дрожащаго стекла, шагъ за шагомъ по осво¬ 
бодившемуся пространству прослѣдовала къ про¬ 
тивоположнымъ дверямъ залы и исчезла въ нихъ. 
И въ то же мгновеніе я замѣтилъ, что двери за 
незнакомкой съ глубокимъ поклономъ затворилъ 
маленькій Эрикъ. 

Изъ всѣхъ присутствующихъ единственно я не 
вставалъ изъ-за стола; забившись въ свое кресло, 
я чувствовалъ такую тяжесть во всемъ тѣлѣ, что 
безъ посторонней помощи, мнѣ казалось, не бу¬ 
ду въ состояніи подняться съ него. Нѣкоторое вре¬ 
мя я ничего не различалъ. Потомъ вспомнилъ объ 
отцѣ и увидалъ, что старикъ все еще держитъ его 
заі руку; пальцы его, словно бѣлые когти, впи¬ 
лись въ руку отца, а самъ онъ продолжалъ улы¬ 
баться своей маскообразной улыбкой. У отца же 
лицо было гнѣвное и красное. Потомъ я услыхалъ, 


Я 


1 




39 

что дѣдъ что-То произнесъ; я разслышалъ каж¬ 
дый слогъ, но смысла словъ не разобралъ. И все- 
такй они глубоко запали мнѣ въ душу, потому что 
года, два тому назадъ внезапно выплыли въ моей 
памяти, и съ тѣхъ поръ я уже не забывалъ ихъ. 
Онъ сказалъ: «Ты вспыльчивъ, камергеръ, и не¬ 
вѣжливъ. Почему ты не хочешь допустить, чтобы 
люди занимались своимъ дѣломъ?»— «Кто она?» 
громко прервалъ его отецъ. «Нѣкто,— кто имѣетъ 
полное право находиться здѣсь. Не чужая: Христи¬ 
на Браге». И тутъ наступила до странности про¬ 
зрачная тишина, и снова задребезжало стекло. Но 
отецъ сразу рванулся и бросился вонъ изъ зала. 

Я слышалъ, такъ какъ и самъ не могъ заснуть, 
какъ онъ всю ночь ходилъ взадъ и впередъ по сво¬ 
ей комнатѣ. Подъ утро я вдругъ очнулся изъ сво¬ 
ей полудремоты и съ ужасомъ, отъ котораго оцѣ¬ 
пенѣло сердце, увидалъ, что около моей кровати 
что-то бѣлѣетъ. Отчаяніе, наконецъ, придало мнѣ 
силы, я запряталъ голову подъ одѣяло И отъ стра¬ 
ха и чувства безпомощности расплакался. Вдругъ 
надъ моими плачущими глазами повѣяла прохла¬ 
да, и вокругъ все стало проясняться; я крѣпко сме¬ 
жилъ вѣки надъ слезами, чтобы ничего не видѣть, 
но совсѣмъ близко надъ моимъ лицомъ, раздался 
голосъ, звучавшій тепло и нѣжно, и я узналъ его: 
это былъ голосъ фрейлейнъ Матильды. Я сразу 
утѣшился; но даже совершенно успокоенный, я все 



же дозволялъ утѣшать себя. Сознаніе, что доброта 
ея черезчуръ уже мягка, во мнѣ было, но, несмотря 
на это, я наслаждался ею, и мнѣ казалось, что Я по¬ 
чему-то заслуживаю ея. 

—і «Тетя»,—сказалъ я, наконецъ, силясь уло¬ 
вить въ ея расплывчатыхъ чертахъ образъ ма+ери, 
—«тетя, кто была та дама?» 

— «Ахъ»,—отвѣтила фрейлейнъ Браге со вздо¬ 
хомъ, показавшимся мнѣ смѣшнымъ,—«несчастная 
женщина, дитя, очень несчастная». 

Утромъ я увидалъ, что въ одной изъ комнатъ 
нѣсколько лакеевъ укладываютъ вещи. Я подумалъ, 
что это, вѣроятно, мы собираемся уѣхать, и счелъ 
нашъ отъѣздъ вполнѣ естественнымъ. Можетъ 
быть, таково и было сначала намѣреніе отца.— Я 
никогда не узналъ, что побудило его послѣ того 
вечера еще долѣе оставаться въ Урнеклостерѣ. 
Но какъ бы то ни было мы не уѣхали и прожили въ 
замкѣ еще около восьми или девяти недѣль, пере¬ 
носили на себѣ гнетъ всѣхъ особенностей жизни 
въ немъ и еще трижды видѣли Христину Браге. 
Въ то время я ничего не зналъ о ея жизни; не 
зналъ, что она задолго, очень задолго до того, умер¬ 
ла вторыми родами, произведя на свѣтъ мальчика; 
судьба его, когда онъ выросъ, была ужасно же¬ 
стока. Я не зналъ, что она —покойница. Но отецъ 
зналъ это.. Можетъ быть, вспыльчивый отъ приро¬ 
ды и любящій во всемъ ясность и опредѣленность, 




онъ хотѣлъ заставить себя, не задавая вопросовъ, 
съ полнымъ самообладаніемъ переносить эти по¬ 
явленія? Я не понималъ, но догадывался, что онъ 
борется съ собой, и безсознательно пережилъ тѣ 
же чувства, что и онъ, когда, наконецъ, ему уда¬ 
лось овладѣть собою. Случилось это, когда мы въ 
послѣдній разъ увидѣли Христину Браге. Въ этотъ 
день за столомъ находилась и фрейлейнъ Матиль¬ 
да, но держала она себя какъ-то необычно. Какъ 
въ первые дни послѣ нашего пріѣзда, она говори¬ 
ла безъ умолку, безъ видимой связи, ежеминутно 
сбиваясь, при чемъ въ ней замѣчалась какая-то 
внутренняя тревога, заставлявшая ее безпрерывно 
поправлять то свою прическу, то нарядъ; вдругъ 
она неожиданно вскочила съ мѣста и исчезла. 

Въ то же мгновеніе мои взгляды невольно обра¬ 
тились на извѣстную дверь, и дѣйствительно': въ 
ней появилась Христина Браге. Мой сосѣдъ, маі- 
оръ, сдѣлалъ рѣзкое, порывистое движеніе, пе¬ 
редавшееся моему тѣлу, но, очевидно, у него уже 
не хватило силъ подняться съ мѣста. Его смуглое, 
старое, пятнистое лицо обращалось отъ одного 
къ другому, ротъ- полуоткрылся, и за испорченны¬ 
ми зубами судорожно двигался языкъ; вдругъ это 
лицо исчезло, сѣдая голова очутилась на столѣ, а 
изъ-подъ нея и на ней виднѣлись точно разбросан* 
ныя части поломанной руки, а еще откуда-то, изъ 
другого мѣста, торчала цѣликомъ увядшая, пятни¬ 
стая, дрожащая кисть другой. 




42 


И Христина Браге, словно больная, медленно, 
шагъ за шагомъ, среди неописуемой тишины, нару¬ 
шаемой только звукомъ, напоминавшимъ скуленье 
старой собаки, прошла мимо. Но тутъ, слѣва, изъ- 
за громаднаго, серебрянаго лебедя, наполненнаго 
нарциссами, выдвинулась маска старика съ неиз¬ 
мѣнной сѣрой улыбкой, и онъ поднялъ рюмку по 
направленію отца. И вдругъ я увидалъ, что отецъ, 
какъ разъ въ тотъ моментъ, когда Христина Бра¬ 
ге проходила за его кресломъ, также поднялъ свою 
рюмку, но лишь на высоту ладони отъ стола, точно 
она была неимовѣрно тяжела. 

И въ ту же ночь мы уѣхали. 

ВіЫіоШёдие паііопаіе. 

Сижу и читаю поэта. Въ залѣ множество людей, 
но ихъ незамѣтно— они всѣ углубились въ книги. 
Иногда шелохнутся, переворачивая листъ, точно са¬ 
ми переворачиваются на другой бокъ между дву¬ 
мя сновидѣніями. Ахъ, до чего отрадно находиться 
среди читающихъ 1 Почему люди не всегда такіе? 
Можно подойти къ которому-нибудь изъ нихъ и 
тихонько дотронуться до него, а онъ и не по¬ 
чувствуетъ этого. И если, вставая, случится слег¬ 
ка толкнуть сосѣда и извиниться передъ нимъ, то 
онъ киваетъ головой по направленію голоса, да¬ 
же лицо повернетъ туда же, но не видитъ тебя, 


43 


и волосы его похожи на волосы спящаго. До чего 
это дѣйствуетъ благотворно! И вотъ я сижу, и у 
меня есть свой поэтъ. Какая удача! Сейчасъ въ 
залѣ находится, можетъ быть, около трехсотъ чи¬ 
тателей, но предположить, чтобы у каждаго изъ 
нихъ былъ свой поэтъ—немыслимо. (Господь вѣ¬ 
даетъ, что у нихъ 1) Трехсотъ поэтовъ нѣтъ на свѣ¬ 
тѣ. И вотъ какое мнѣ счастье,— я, можетъ быть, са¬ 
мый ничтожный изо всѣхъ этихъ читающихъ, я 
иностранецъ, а у меня въ рукахъ истинный поэтъ! 
Хотя я бѣденъ. Хотя на платьѣ, что я ношу каж¬ 
дый день, начинаютъ появляться потертыя мѣста, 
да и относительно моей обуви можно сдѣлать кое- 
какія замѣчанія. Но зато воротникъ у меня свѣжій, 
бѣлье чистое, и я могу въ такомъ видѣ зайти въ 
любую кондитерскую, даже на одномъ изъ глав¬ 
ныхъ бульваровъ, и спокойно взять съ блюда пи¬ 
рожокъ. Въ этомъ не найдутъ ничего неловкаго, 
мнѣ не сдѣлаютъ замѣчанія и не попросятъ вонъ, 
потому что мои руки—руки человѣка изъ хороша¬ 
го общества; видно, что ихъ моютъ раза четыре 
или пять въ день. Да, ногги у меня чистые, на 
среднемъ пальцѣ не видно чернильныхъ пятенъ, и 
особенной безупречностью отличаются кисти рукъ. 
Вѣдь, дѣло извѣстное, бѣдняки не моютъ рукъ 
такъ высоко. И на основаніи этого признака можно 
вывести извѣстныя заключенія. И ихъ выводятъ. 
Выводятъ при дѣловыхъ отношеніяхъ. Но существу- 


44 


етъ разрядъ людей, и не одинъ—напримѣръ, лю¬ 
ди, встрѣчающіеся на бульварѣ 81. МісЬеІ и Кие 
сіе Касіпе, которыхъ нельзя сбить съ толку, и они 
плевать хотятъ на чистоту рукъ. Тѣ, глядя на меня, 
догадываются. Догадываются, что, въ сущности, я 
ихъ поля ягода, и что только разыгрываю легкую 
комедію. Вѣдь, на дворѣ масленица, и они не же¬ 
лаютъ портить мнѣ настроенія, а поэтому лишь 
слегка ухмыляются и подмигиваютъ мнѣ глазами, 
но такъ, чтобы ни одинъ посторонній не замѣтилъ 
этого. Въ общемъ они все же обращаются со мною, 
какъ съ бариномъ, а если къ тому же поблизости 
находится еще кто-нибудь, то становятся даже ра¬ 
болѣпными, ведутъ себя, будто на плечахъ у меня 
шуба и слѣдомъ за мною ѣдетъ собственный эки¬ 
пажъ. Иногда я поДаю ,имъ два су, и самъ дрожу 
изъ опасенія, какъ бы они не отказались принять 
ихъ; но они принимаютъ. И все было бы въ совер¬ 
шенномъ порядкѣ, если бы они при этомъ слегка не 
усмѣхались и не подмигивали. Кто они, эти люди? 
Чего имъ отъ меня надо? Поджидаютъ они меня, 
что ли? Почему узнаютъ? Правда, борода у меня 
немного запущена и слегка—но только самую чу¬ 
точку—напоминаетъ ихъ бѣлыя, старыя, помятыя 
бороды, всегда производившія на меня сильное 
впечатлѣніе. Но развѣ я не имѣю права относиться 
небрежно къ своей бородѣ? Многіе занятые люди 
поступаютъ такъ же, и, однако, никому не приходитъ 


въ голову причислятъ ихъ по этой причинѣ къ 
подонкамъ общества. Потому что мнѣ совершенно 
ясно, что, въ сущности, они не нищіе, а подонки; 
хотя нѣтъ,—по настоящему, они въ то же время и 
нищіе, нужно умѣть различать. Это отбросы, ко¬ 
жура человѣческая, которую выплевываетъ судьба. 
Мокрые отъ слюны ея, они прилипаютъ къ какой- 
нибудь стѣнѣ, или столбу съ плакатами, или фо¬ 
нарю, или просто медленно стекаютъ вдоль улицы, 
оставляя за собою темный, грязный слѣдъ. Что, 
во имя всего святого, нужно отъ меня напр. этой 
старухѣ, выползшей изъ какой-то дыры со своимъ 
лоткомъ, напоминающимъ ящикъ ночного стола, 
въ которомъ катаются какія-то пуговицы и иголки? 

Почему она все время идетъ за мною слѣдомъ 
и глядитъ на меня, точно стараясь разсмотрѣть, 
и слезятся глаза ея, будто какой-нибудь больной 
плюнулъ въ нихъ зеленой слюной... И какимъ об¬ 
разомъ этой маленькой, сѣрой женщинѣ пришла 
мысль простоять цѣлыхъ четверть часа рядомъ 
со мною у магазиннаго окна, протягивая длинный, 
старый карандашъ, который она какъ-то необычайно 
медленно высвободила изъ своихъ испорченныхъ, 
морщинистыхъ рукъ. Я сдѣлалъ видъ, что смо¬ 
трю на выставленныя вещи и ничего не за¬ 
мѣчаю. Но она-то знала, что я вижу ее, знала, 
что стою и раздумываю надъ тѣмъ, что въ сущ¬ 
ности она дѣлаетъ? Вѣдь, я отлично понимаю, 


46 


что дѣло вовсе не въ карандашѣ; я чувствую, 
что это какой-то знакъ, знакъ посвященныхъ, знакъ, 
вѣдомый отверженнымъ; я догадываюсь, что мнѣ 
слѣдуетъ куда-то придти и что-то сдѣлать. Но 
самое странное, что я не могъ отдѣлаться отъ 
чувства, будто фактически существуетъ извѣстнаго 
рода сообщество, которому принадлежитъ этотъ 
знакъ, и что, въ сущности, я долженъ былъ ожи¬ 
дать подобной сцены. 

Было это двѣ недѣли тому назадъ. Но теперь 
почти дня не проходитъ безъ такого рода встрѣчъ. 
И не только въ сумерки, но бываетъ, что и въ 
полдень, на самыхъ многолюдныхъ улицахъ, вдругъ 
передо мною появится какая-нибудь старушка или 
старичекъ, кивнетъ мнѣ, что-то покажетъ и исчез¬ 
нетъ, будто сдѣлалъ все необходимое. Возможно, 
что въ одинъ прекрасный день имъ придетъ фан¬ 
тазія явиться даже ко мнѣ івъ комнату,— они, вѣдь, 
прекрасно знаютъ, гдѣ я живу и, конечно, сумѣютъ 
устроить такъ, чтобы консьержка ихъ не задер¬ 
жала. Но здѣсь, милѣйшіе, здѣсь-то я въ без¬ 
опасности. Для посѣщенія этого зала, нужно имѣть 
особое разрѣшеніе. У меня оно имѣется, а у васъ 
нѣть. По улицамъ я хожу немного боязливо, что 
вполнѣ понятно; но зато въ концѣ концовъ под¬ 
хожу къ стеклянной двери, открываю ее, точно 
входя къ себѣ, предъявляю у вторыхъ дверей би- 
Л€ТЬ —( Т акъ же, какъ вы предъявляете мнѣ свои 


47 


вещицы, съ тою разницею, что меня понимаютъ, 
и всѣмъ ясно, чего я желаю), и затѣмъ оказы¬ 
ваюсь среди этихъ книгъ; здѣсь вамъ не добраться 
до меня, здѣсь я въ такой же безопасности, какъ 
если бы умеръ, и сижу себѣ, да почитываю своего 
поэта. 

Вы не знаете, что такое поэтъ? Имя Верлена 
ничего вамъ не говоритъ?—Не возбуждаетъ въ 
васъ никакихъ воспоминаній? Нѣтъ? Вы не отмѣ¬ 
тили его среди тѣхъ, которыхъ знали? Мнѣ из¬ 
вѣстно, что для васъ не существуетъ различій. 
Но я-то читаю другого поэта, поэта, не живущаго 
въ Парижѣ, совсѣмъ другого. Поэта,—у котораго 
есть въ горахъ молчаливый пріютъ; его пѣсни 
раздаются, словно колокольный звонъ въ чистомъ 
воздухѣ. Счастливаго поэта, разсказывающаго намъ 
о своихъ окнахъ, о дверцахъ книжнаго шкапа, 
отражающихъ милую, одинокую даль. Это какъ 
разъ такой поэтъ, какимъ бы ясамъ хотѣлъ быть; 
потому что ему такъ многое вѣдомо о дѣвуш¬ 
кахъ; тогда и я многое зналъ бы о нихъ. Онъ 
знаетъ дѣвушекъ, жившихъ сто лѣтъ тому назадъ; 
и то, что ихъ уже нѣтъ на свѣтѣ-—ничего, такъ 
какъ ему все извѣстно. А это главное; онъ про¬ 
износитъ ихъ имена,—тихія, написанныя стройнымъ 
почеркомъ, старомодными, продолговатыми, изви¬ 
вающимися на подобіе лентъ, бантиковъ, буквами, и 
имена ихъ старшихъ, взрослыхъ подругъ, въ кото- 



49 


рыхъ уже чуть-чуть слышится звонъ судьбы, едва 
проступаетъ разочарованіе и близость смерти. Мо¬ 
жетъ быть, въ одномъ изъ ящиковъ его письмен¬ 
наго стола краснаго дерева лежатъ ихъ выцвѣтшія 
письма и отдѣльные листки, выпавшіе изъ дневни¬ 
ковъ; въ нихъ описываются дни рожденій, пикники 
и опять рожденія. А можетъ быть въ какомъ-ни¬ 
будь (ящикѣ (пузатенькаго комода въ глубинѣ спаль¬ 
ни у него хранятся и ихъ (весенніе наряды; бѣ¬ 
лыя, съ мушками ПО' тюлю, платья, обновлявшіяся 
на Пасху, хотя, въ сущности, онѣ болѣе подходили 
для лѣта; но дождаться его у дѣвушекъ не хватаетъ 
терпѣнія. О, что за блаженство сидѣть въ одной изъ 
тихихъ комнатъ доставшагося по наслѣдству дома, 
въ спокойной обстановкѣ, среди тѣхъ вещей, съ 
которыми сжился, сидѣть и слушать—какъ въ лег¬ 
комъ, свѣтло-зеленомъ саду пробуютъ голоса пер¬ 
выя синицы и вдали бьютъ деревенскіе часы. 
Сидѣть и смотрѣть на теплый лучъ полуденнаго 
солнца на полу, много думать о прежнихъ дѣвуш¬ 
кахъ и—быть поэтомъ. И подумать только, что, 
вѣдь, и я сдѣлался бы такимъ же поэтомъ, если бы 
имѣлъ возможность жить гдѣ-нибудь; все равно 
гдѣ, но въ одномъ изъ заколоченныхъ помѣщи¬ 
чьихъ домовъ, до которыхъ никому нѣтъ дѣла. 
Для меня было бы достаточно одной единственной 
комнаты (свѣтлой, въ мезонинѣ), и жилъ бы я 
въ ней со своими старыми вещами, фамильными 


портретами и книгами. И было бы у меня кресло, 
и цвѣты, и собаки, и крѣпкая палка для ходьбы 
по каменистымъ дорогамъ. И больше ничего. И 
альбомъ, переплетенный въ желтоватую, цвѣта 
слоновой кости, кожу, подбитый узорчатой, цвѣ¬ 
точками, бумагой; и я писалъ бы въ немъ. Писалъ 
бы много, потому что у меня было бы много 
мыслей и множество воспоминаній. Но все слу¬ 
чилось иначе, одному Богу извѣстно—почему. Моя 
старинная мебель гніетъ гдѣ-то въ сараѣ, куда 
мнѣ позволили ее поставить, а самъ я... Господи 
Боже мой, да у самого меня нѣтъ кровли надъ 
головой, и дождь заливаетъ мнѣ глаза. 

Иногда мнѣ приходится проходить мимо малень¬ 
кихъ лавченокъ на те бе Іа 8еіпе—продавцевъ 
старыхъ вещей или старыхъ гравюръ, или же 
мелкихъ антикваріевъ съ безпорядочными выстав¬ 
ками на окнахъ. Къ нимъ никогда никто не вхо¬ 
дитъ—очевидно дѣла у нихъ не идутъ. Если же 
заглянуть во внутрь, то всякій разъ застаешь ихъ 
беззаботно погруженными въ чтеніе. Они не 
думаютъ ю завтрашнемъ днѣ, не волнуются, 
будетъ ли удача. Въ большинствѣ случаевъ у 
нихъ имѣется собака, которая всегда находится 
въ прекраснѣйшемъ расположеніи духа и не от¬ 
ходитъ отъ нихъ, или кошка, и тогда благодаря 


ЗАМѢТКИ ЕРИГГЕ. 


5С 

ей окружающая тишина кажется еще глубже, такъ 
какъ она крадется вдоль полокъ съ книгами, точно 
стараясь стереть ихъ названія. 

Если бы этого было достаточно! Иногда у меня 
является желаніе купить себѣ такую заваленную 
всякимъ хламомъ лавченку и засѣсть въ ней съ 
собакой лѣтъ на двадцать. 


Хорошо громко произнести: «ничего не случи¬ 
лось». И еще разъ повторить: «ровно ничего не 
случилось», но чему это поможетъ? То, что печка 
опять надымила, и мнѣ пришлось изъ-за нея уйти 
гулять, вѣдь, не несчастье какое-нибудь? Что чув¬ 
ствую себя уставшимъ и простуженнымъ, и это 
еще ровно ничего не значитъ. Что я цѣлый день 
пробѣгалъ по улицамъ —моя собственная вина. Я 
могъ бы съ такимъ же успѣхомъ просидѣть въ 
Ьоиѵг’ѣ. Или нѣтъ, этого я не могъ бы сдѣлать— 
тамъ всегда есть люди, отправляющіеся туда 
грѣться. Они садятся на бархатныя банкетки, и 
ноги ихъ, словно громадные пустые сапоги, стоятъ 
рядами на рѣшеткахъ отопленія. Все это люди 
крайне скромные: они и за то олагодариы, что 
лакеи въ темныхъ ливреяхъ и съ множествомъ ор¬ 
деновъ какъ бы не замѣчаютъ ихъ. Но когда я 
вхожу, они ухмыляются. Ухмыляются и слегка ки¬ 
ваютъ. И потомъ, когда я начинаю прогуливаться 


51 

взадъ и впередъ передъ картинами, они не спу¬ 
скаютъ съ меня глазъ, ни на минуту не спускаютъ, 
все время слѣдятъ сплывшимися, точно переболтан¬ 
ными, глазами. Слѣдовательно, я хорошо сдѣлалъ, 
что не пошелъ въ Лувръ. И все время, не переста¬ 
вая, ходилъ. Одному небу извѣстно, въ какихъ 
только городахъ, кварталахъ, кладбищахъ, проход 
дахъ и мостахъ я не перебывалъ. Гдѣ-то видѣлъ 
человѣка, толкавшаго передъ собою тачку съ ово¬ 
щами. Онъ кричалъ: сЬюи-Леиг, сЬои-Йеиг, при 
чемъ Яеиг тянулъ какъ-то необычайно тускло. Ря¬ 
домъ съ нимъ шла безобразная, угловатая жен¬ 
щина, время отъ времени дававшая ему пинокъ: 
Тогда всякій разъ онъ принимался снова выкрики¬ 
вать; иногда, впрочемъ, кричалъ и по своему 
личному усмотрѣнію, но тогда всякій разъ это 
оказывалось ненужнымъ, и сейчасъ же вслѣдъ за 
этимъ ему приходилось снова кричать, такъ какъ 
они равнялись съ домомъ, гдѣ у нихъ были поку¬ 
патели. Упомянулъ ли я, что онъ былъ слѣпъ? 
Нѣтъ? Ну такъ вотъ, онъ былъ слѣпъ. Слѣпъ и 
кричалъ. Утверждая это, я хитрю, умалчиваю о 
тачкѣ, что онъ подталкивалъ впередъ, то-есть, дѣ¬ 
лаю видъ, будто не замѣтилъ, что онъ выкрикивалъ 
цвѣтную капусту. Но развѣ же это важно? И если 
бы было важно, то развѣ дѣло не въ томъ, какое 
все это имѣло значеніе для меня? Я же видѣлъ 
слѣпого старика, и старикъ этотъ кричалъ. Вотъ 
это я видѣлъ. Да, видѣлъ. 


52 


53 


Повѣрятъ ли мнѣ, что существуютъ такіе дома? 
Нѣтъ, скажутъ, что сочиняю. Но на этотъ разъ все 
правда, я ни о чемъ не умалчиваю и, конечно, ничего 
не прибавляю. Да и какъ мнѣ выдумать все это?' 
Вѣдь, всѣ знаютъ, что я бѣденъ, это извѣстно. 
Дома? Но, чтобы быть точнымъ, надо замѣтить,, 
что это были дома, которые уже болѣе не су¬ 
ществовали. Дома, которые снесли, разломали 
сверху до низу. А дѣйствительно существовали 
другіе, что стояли рядомъ, высокіе, сосѣдніе. Оче¬ 
видно, съ тѣхъ поръ, какъ разрушили то, что 
стояло бокъ-о-бокъ съ ними, имъ грозила опасность 
рухнуть, потому что цѣлый лѣсъ длинныхъ, осмо¬ 
ленныхъ, мачтовыхъ деревъ подпиралъ обнажен¬ 
ную стѣну; однимъ концомъ они упирались въ 
предназначавшійся подъ стройку и покрытый щеб¬ 
немъ пустырь, другимъ—въ стѣну дома. Я не 
помню, говорилъ ли я уже, что рѣчь идетъ именно 
объ этой стѣнѣ. Но не о первой стѣнѣ еще су¬ 
ществующаго- дома (что казалось бы совсѣмъ по¬ 
нятнымъ), но о послѣдней прежняго. Было видно 
ея внутреннюю сторону. Въ разныхъ этажахъ обо¬ 
значались мѣста, гдѣ стояли раньше комнатныя пе¬ 
регородки, и на нихъ клочьями висѣли обои, кое-гдѣ 
виднѣлись остатки пола или потолка. Вдоль ком¬ 
натныхъ перегородокъ, во всю длину стѣны, уцѣ- 
лѣло еще какое-то грязное, выбѣленное простран¬ 
ство, а по немъ, съ несказанно-отвратительными,. 


мягкими, червообразными, равномѣрно заворачи¬ 
вающимися движеніями сползала внизъ обнажен¬ 
ная, ржавая труба для стока нечистотъ. Въ тѣхъ 
мѣстахъ, гдѣ по краямъ потолковъ когда-то прохо¬ 
дили газовыя трубы, виднѣлись сѣрые, пыльные 
слѣды; они то тутъ, то тамъ совершенно неожи¬ 
данно закругляясь, поворачивали назадъ и дохо¬ 
дили до безжалостно пробитой въ стѣнѣ дыры. 
Но менѣе всего можно было забыть самыя стѣны. 
Цѣпкая жизнь комнатъ не поддалась уничтоженію, 
і она еще держалась въ нихъ, держалась въ заби¬ 

тыхъ гвоздяхъ, хоронилась въ обломкахъ половъ, 
шириною въ ладонь, ютилась въ углахъ, гдѣ какъ 
будто еще немного сохранился видъ внутренности 
комнатъ, хотя и притулившійся. Чувствовалась эта 
жизнь и въ окраскѣ, которая медленно, годъ за 
годомъ, измѣнялась—синяя въ зелень плѣсени, зе¬ 
леная въ сѣрый, а желтая въ бѣлый цвѣтъ старой 
отстоявшейся гнили. Сквозила она и въ болѣе 
свѣжихъ, еще сохранившихся мѣстахъ, гдѣ висѣли 
зеркала или картины, и за шкапами; и потому, что 
эти мѣста приняли очертанія тѣхъ вещей, и потому, 
что были покрыты пылью и паутиной, они высту¬ 
пали теперь точно обнаженныя. Она чувствовалась 
въ каждой вытертой полосѣ, въ сѣрыхъ пузыряхъ 
на нижнемъ краю обоевъ, шевелилась въ ободран¬ 
ныхъ клочьяхъ, проступала отвратительными ііят- 
і нами, давпымъ давно образовавшимися. И эти 


54 


бывшія когда-то голубыми, зелеными и желтыми 
стѣны, обрамленныя линіями выломанныхъ перего¬ 
родокъ, выдыхали спертый, неподвижный, застояв¬ 
шійся воздухъ тѣхъ жизней, что вѣтеръ не успѣлъ 
еще развѣять около нихъ. Въ воздухѣ носились 
и болѣзни, и обѣды; и то, что выдыхали люди, 
и многолѣтній дымъ, и потъ, что' выступаетъ подъ 
мышками и дѣлаетъ платья тяжелыми, прѣсный 
запахъ изо 1 ртовъ и прогорклый ножного по га, на¬ 
чинающаго бродить. Чувствовалась острота урины,, 
и чадъ, и сѣрыя испаренія картофеля, и тяжелая,, 
скользящая вонь порченнаго сала. И еще тамъ оылъ 
сладкій, липкій запахъ грудныхъ дѣтей, за кото¬ 
рыми плохо ходятъ, и запахъ боязни дѣтей, посѣ¬ 
щающихъ школу, и удушливый запахъ кроватей 
мальчиковъ-подростковъ, вступающихъ въ возрастъ 
половой зрѣлости. И къ этому прибавилось еще 
многое, что поднималось въ видѣ испареній снизу, 
изъ пропасти улицы, и то, что еще сверху просочи¬ 
лось съ нечистымъ дождемъ, падающимъ надъ го¬ 
родами. А многое принесли съ собою тихіе, приру¬ 
ченные, домашніе вѣтры, никогда не выходящіе 
за предѣлы одной и той же улицы. И еще мно¬ 
гое,— о чемъ нельзя было узнать, откуда оно 
взялось. Вѣдь, я, кажется, заявлялъ, что всѣ стѣны, 
исключая послѣдней, были існесены? Вотъ объ 
этой-то стѣнѣ я и говорю все время. Пожалуй, 
можно подумать, что я долго простоялъ передъ 


нею; цо я могу принести какую угодно клятву, 
что пустился бѣжать, какъ только узналъ ее. 
Потому что въ этомъ-то и ужасъ, что я узналъ 
ее. Я все узнаю здѣсь, оттого-то все такъ и про¬ 
никаетъ въ меня, все —во мнѣ у себя дома. 

і 

\ 

Послѣ всего видѣннаго, я чувствовалъ нѣко¬ 
торое утомленіе, даже можно сказать, изнеможеніе, 
а потому встрѣча съ нимъ оказалась мнѣ совсѣмъ 
не подъ силу. Я увидалъ его въ маленькой сгёте- 
гіе, куда зашелъ, чтобы скушать пару яйцъ на 
сковородкѣ; я былъ голоденъ, такъ какъ за цѣ¬ 
лый день не удосужился поѣсть. Но и тутъ я не 
имѣлъ возможности проглотить хоть что-лиоо; не 
успѣли мнѣ приготовить яичницы, какъ меня снова 
потянуло на улицу, гдѣ мнѣ навстрѣчу двигался 
густой, тягучій людской потокъ. Потому что, вѣдь, 
была масленица, и вечеръ, и всѣ ' были свободны 
и шлялись по улицамъ, и терлись другъ о ДРУ; 
га. И лица ихъ были ярко освѣщены огнями ма¬ 
газинныхъ выставокъ, и смѣхъ выливался изъ 
ихъ ртовъ, точно гной изъ открытыхъ ранъ. Они 
смѣялись все больше и больше, и толкались тѣмъ 
сильнѣе, чѣмъ (нетерпѣливѣе я старался пробраться 
впередъ. Какимъ-то образомъ я зацѣпился за 
платокъ какой-то женщины и потащилъ его за 
собою, и люди остановили меня и смѣялись', я 


56 


чувствовалъ, что и мнѣ слѣдуетъ смѣяться, но 
не могъ. Кто-то бросилъ мнѣ въ глаза горсть кон¬ 
фетти, и они обожгли меня, словно ударъ бича. 
На углахъ сплотились люди, и каждый какъ бы 
вдавливался въ другого, и уже болѣе не чувство¬ 
валось движенія впередъ, а лишь медленное, мяг¬ 
кое то подниманіе, то опусканіе людской массы, 
точно они спаривались стоя. Но хотя они стояли, 
я же, какъ безумный, бѣжалъ по краю улицы, гдѣ 
въ тѣснотѣ образовались трещины, но на самомъ 
дѣлѣ двигались они, а я не трогался съ мѣста. 
Потому что ничто не измѣнялось: когда я взгля¬ 
дывалъ наверхъ, то видѣлъ вое тѣ же дома съ одной 
стороны, а на другой тѣ же магазинныя выставки. 
А можетъ быть, вое было неподвижно, и лишь 
у нихъ и у меня кружилась голова, и отъ этого 
все точно вертѣлось во всѣ стороны. У меня не 
было времени обдумать все это, потому что мнѣ 
стало тяжело отъ пота и по всему тѣлу пробѣжала 
боль, отъ которой мутилось въ головѣ, точно 
вмѣстѣ съ кровью по жиламъ переливалось что-то 
громадное и растягивало ихъ. Помимо этого я 
чувствовалъ, что мнѣ давно не хватаетъ воздуху 
и что я вдыхаю въ себя то, что раньше самъ же 
выдохнулъ, и что легкія мои отказываются слу¬ 
жить... Но теперь все прошло; я поборолъ это 
состояніе и сижу себѣ въ своей комнатѣ при 
свѣтѣ лаглпы; немного холодно, потому что я не 


57 


рѣшаюсь затопить печь—вдругъ она снова зады¬ 
митъ, и мнѣ опять придется итти наружу? Сижу 
и думаю: не будь я бѣднякомъ, я нанялъ бы себѣ 
другую комнату, комнату съ менѣе потрепанной 
мебелью, которая не до такой бы степени носила 
слѣды пребыванія прежнихъ жильцовъ. Вначалѣ 
мнѣ было даже непріятно прислоняться головой 
къ спинкѣ кресла: на его обивкѣ, въ извѣстномъ 
мѣстѣ, ясно обозначалось зеленовато-сѣрое углу¬ 
бленіе, которое, повидимому, приходилось впору 
для всѣхъ головъ. Довольно долго я изъ предосто¬ 
рожности подкладывалъ подъ свою голову носовой 
платокъ, но теперь я черезъ-чуръ утомленъ, чтобы 
дѣлать это; я нашелъ, что итакъ хорошо и что не¬ 
большое углубленіе размѣромъ какъ разъ подхо¬ 
дитъ къ моей головѣ, словно сдѣлано по мѣркѣ. Но, 
не будь я бѣднякомъ, я прежде всего купилъ бы себѣ 
хорошую печь и топилъ бы ее крѣпкими, чистыми 
дровами, что привозятъ съ горъ, а не этими про¬ 
тивными іёіез без тоіпеаих, которые только ча¬ 
дятъ, вслѣдствіе чего стѣсняется дыханіе и въ 
головѣ становится смутно. И еще хорошо бы 
имѣть какого-нибудь умѣлаго человѣка для уборки 
комнаты, чтобы онъ дѣлалъ это безъ шума, умѣлъ 
развести огонь, какъ я люблю; потому что очень 
часто я расходую весь запасъ силъ на возню съ 
печью, и послѣ того, какъ съ четверть часа про¬ 
стою на колѣняхъ передъ ней, при чемъ кожа на 




лбу вслѣдствіе близости жара напрягается, и 
пламя невыносимо жжетъ открытые глаза,—я, от¬ 
правляясь въ толпу, понятно, не могу справиться 
съ нею, и ей уже легко овладѣть мною. 

А иногда, въ случаѣ черезчуръ большой толкот¬ 
ни, я бралъ бы экипажъ и катилъ себѣ мимо людей; 
еще я ежедневно обѣдалъ бы у одного изъ Дюва¬ 
лей..., а не таскался по какимъ-то сгёгпегіе... А онъ, 
бывалъ ли онъ у Дюваля? Нѣтъ. Тамъ онъ не 
можетъ поджидать меня. Туда не впускаютъ уми¬ 
рающихъ. Умирающихъ? Вотъ я сейчасъ нахожусь 
въ своей комнатѣ и могу спокойно обдумать, что 
со мною случилось. Хорошо ничего не оставлять 
невыясненнымъ. И такъ я вошелъ и въ первую 
минуту только и замѣтилъ, что столъ, за который 
я имѣлъ обыкновеніе садиться, занятъ кѣмъ-то дру¬ 
гимъ. Сдѣлавъ поклонъ по направленію маленькаго 
буфета, я заказалъ себѣ поѣсть и сѣлъ рядомъ. Но 
тутъ я почувствовалъ, что сосѣдъ мой не двигается. 
Какъ разъ его неподвижность-то и почувствовалъ, 
и понялъ, что онъ оцѣпенѣлъ отъ ужаса. Я по¬ 
нялъ, что ужасъ заставилъ его окаменѣть, ужасъ 
отъ того, что происходило въ немъ самомъ. Мо¬ 
жетъ быть, въ немъ разрывался какой-нибудь со¬ 
судъ, можетъ быть, какъ разъ въ эту минуту въ 
его сердце вступалъ ядъ, котораго онъ давно 
опасался; можетъ быть, въ его мозгу вскрывался 
громадный нарывъ, похожій на солнце, и отъ этого 


59 


въ его представленіи мѣнялся весь міръ. Съ неимо- 
вѣрнымЪ'усиліемъ заставилъ я себя взглянуть на 
него, такъ какъ все еще надѣялся, что |мнѣ это лишь 
кажется. Но тутъ я вскочилъ и бросился вонъ, 
потому что убѣдился, что не ошибся. Онъ сидѣлъ 
въ толстомъ, зимнемъ, черномъ пальто, и уткнулся 
сѣрымъ, напряженнымъ лицомъ въ шерстяной 
шарфъ. Ротъ былъ закрытъ, точно онъ съ вели¬ 
кимъ усиліемъ сжалъ его, но опредѣлить, глядятъ 
ли его глаза, было невозможно: ихъ заслоняли за¬ 
потѣвшія дымчатыя стекла очковъ, слегка вздра¬ 
гивавшихъ. Ноздри раздувались, а длинныя космы 
волосъ на вискахъ увядали, будто отъ чрезмѣрной 
жары. Уши у него были длинныя, желтыя и отбра¬ 
сывали громадныя тѣни позади себя. Да, онъ со¬ 
знавалъ, что въ эту минуту онъ отрѣшается не 
только отъ людей, но и отъ всего на свѣтѣ. Еще 
мгновеніе—и все рѣшительно потеряетъ для него 
всякій смыслъ: и столъ, и чашка, и стулъ, за ко¬ 
торый онъ судорожно ухватился, все ежедневное 
и ближайшее станетъ непонятнымъ и чуждымъ, 
и тяжелымъ.. И онъ сидѣлъ и ждалъ, когда это- 
случится. И болѣе не сопротивлялся. 

А я вотъ еще сопротивляюсь. Я все еще борюсь,, 
хотя знаю, что сердце мое обнажено, и я все 
равно не могу долѣе жить, хотя бы мучители мои 
и оставили меня сейчасъ въ покоѣ. Я говорю се¬ 
бѣ: ничего не случилось, и все же только потому 

I 


(і \ 


60 


61 


и въ состояніи понять того человѣка, что и во 
мнѣ самомъ происходитъ что-то, что начинаетъ от¬ 
далять меня отъ всего, отъ всего отрѣшаетъ. Какъ 
страшно мнѣ дѣлалось, когда при мнѣ говорили 
о какомъ-нибудь умирающемъ, который уже нико¬ 
го не узнавалъ: мнѣ тогда представлялось, какъ съ 
подушекъ приподнимается одинокое лицо и ищетъ 
глазами кого - нибудь знакомаго, чего-нибудь из¬ 
вѣстнаго, и ничего не находитъ. Не будь мой 
страхъ такъ великъ, я бы утѣшался мыслью, что 
вполнѣ возможно смотрѣть на все это совсѣмъ 
другими глазами, нежели всѣ смотрятъ и... все-та¬ 
ки продолжать жить. Но я боюсь, ужасно боюсь 
этой перемѣны. Я, вѣдь, не совсѣмъ еще освоился 
съ нашимъ міромъ, кажущимся мнѣ прекраснымъ. 
Что же я буду дѣлать въ другомъ? Я бы такъ 
хотѣлъ остаться среди понятій, что стали мнѣ до¬ 
роги, а если что-то обязательно должно измѣнить¬ 
ся, то мнѣ, по крайней мѣрѣ, хотѣлось бы жить 
среди собакъ—у меня съ ними родственный міръ 
представленій и тѣ же предметы. 

Еще нѣкоторое время я буду въ состояніи вы¬ 
сказываться и писать. Но настанетъ день, когда 
рука моя перестанетъ мнѣ повиноваться, и когда я 
захочу заставить ее писать, она начертаетъ сло¬ 
ва, которыхъ я не думаю. Наступитъ время иныхъ 
постиженій, и не останется ни одного слова на 
мѣстѣ, и всякій смыслъ расплывется, какъ облако, 


и водою прольется на землю. При всемъ страхѣ, 
я, въ концѣ концовъ, все-таки похожъ на человѣка, 
который стоитъ передъ чѣмъ-то необъятнымъ... 
Припоминаю, что и раньше я ощущалъ нѣчто по¬ 
добное, раньше, чѣмъ началъ писать. Но на этотъ 
разъ я буду написанъ, ибо я —и есть впечатлѣніе* 
которое должно претвориться. О, не хватаетъ лишь 
очень нейногаго, чтобы я все понялъ и все при¬ 
нялъ. Одинъ еще шагъ, и глубокое несчастье пре¬ 
вратится въ блаженство. Но я не могу сдѣлать 
того шага, я упалъ и іне 'Могу больше подняться, 
потому что сломился. Я, вѣдь, все время надѣялся, 
что откуда-то можетъ явиться помощь. И вотъ то, 
о чемъ я молился ежедневно вечеромъ, лежитъ 
передо мною, написанное собственной рукой. Я 
списалъ это съ книги, въ которой нашелъ, чтобы 
оно стало мнѣ еще ближе, точно мое собственное, 
мной самимъ придуманное. Сейчасъ я перепишу 
это еще разъ, стоя на колѣняхъ передъ своимъ 
столомъ; хочу написать это именно такъ, потому 
что тогда переписка возьметъ больше времени,, 
будто я перечитываю нѣсколько разъ молитву, и 
каждое слово просуществуетъ нѣкоторое время, и 
время же потребуется для того, чтобы оно от¬ 
звучало. 

«Недовольный всѣми и недовольный собою, я 
хотѣлъ бы въ тишинѣ и ночномъ уединеніи по¬ 
нести искупленіе и '(немного подняться. Души 


^ \ 


62 


тѣхъ, кого я любилъ, и 'тѣхъ, кого я воспѣ¬ 
валъ, укрѣпите меня, поддержите, удалите отъ 
меня ложь и развращающій чадъ міра; и Тьг, 
Господь Богъ мой, даруй мнѣ милость написать 
нѣсколько хорошихъ стихотвореній, которыя до¬ 
казали бы мнѣ самому, что я не послѣдній среди 
людей и не ниже тѣхъ, кого я презираю». 

Дѣти неуравновѣшенныхъ и презрѣнныхъ лю¬ 
дей, ничтожнѣйшихъ во всей странѣ. Отнынѣ я 
сталъ ихъ игрушкой и долженъ сдѣлаться сказкой. 

...Они проложили путь черезъ меня. 

...Было такъ легко повредить меня, что даже по¬ 
мощи имъ для этого не понадобилось. 

..А теперь душа моя переполнилась и мною 

овладѣло жалкое время. 

По ночамъ что-то сверлитъ внутри мои кости, 
а преслѣдующіе меня не ложатся спать. 

Благодаря избытку силъ я принимаю все новые 
и новые образы и они обхватываютъ меня, слов¬ 
но пустота надѣтаго кафтана... 

Внутренности мои кипятъ и не перестаютъ ки¬ 
пѣть; меня одолѣло жалкое время... 

И арфа моя превратилась въ жалобу и плачемъ 

разразилась флейта... 

Врачъ не понялъ, что со мною. Ничего не по¬ 
нялъ. Впрочемъ, вѣдь разсказывать было очень 
трудно. Рѣшили попробовать электризацію. Хо¬ 
рошо. Выдали мнѣ ярлыкъ и велѣли къ часу яви¬ 


63 

ться въ йаіреігіёге. Я явился. Пришлось долго 
идти мимо всякихъ бараковъ, проходить черезъ 
нѣсколько дворовъ, гдѣ тамъ и сямъ, подъ голы¬ 
ми деревьями, разгуливали люди въ бѣлыхъ чеп¬ 
цахъ, словно каторжники въ колпакахъ. Наконецъ, 
я очутился въ длинномъ, темномъ помѣщеніи, по¬ 
хожемъ на корридоръ, съ одной стороны котора¬ 
го находилось четыре окна съ зеленовато-мато¬ 
выми стеклами, отдѣленныя другъ отъ друга ши¬ 
рокими простѣнками. Подъ ними вдоль всей стѣ¬ 
ны шла деревянная скамья, а на ней въ ожиданіи 
очереди сидѣли люди изъ числа тѣхъ, что призна¬ 
ютъ меня за своего. Да, они всѣ оказались въ 
сборѣ. Привыкнувъ къ полусвѣту, царившему въ 
помѣщеніи, я увидалъ, что' среди тѣхъ, что безко¬ 
нечной . цѣпью, плечо къ плечу сидѣли здѣсь, нахо¬ 
дятся люди и другого сорта—мелкіе ремесленни¬ 
ки, служанки, ломовые извозчики. Съ узкой сто¬ 
роны корридора, на отдѣльныхъ стульяхъ, воз¬ 
сѣдали двѣ толстыя женщины, вѣроятно кон¬ 
сьержки, и разговаривали другъ съ другомъ. Я по¬ 
смотрѣлъ на часы: безъ пяти часъ. Слѣдовательно, 
черезъ часъ, Ну, скажемъ, десять минутъ оче¬ 
редь дойдетъ до меня и, стало быть, дѣло не 
такъ еще плохо. Только воздухъ здѣсь скверный, 
тяжелый, преисполненный платья и дыханья. Въ 
одномъ мѣстѣ въ дверную щель проникала силь- 





64 


ная и все возрастающая прохлада эѳира. Я сталъ 
ходить взадъ и впередъ... Вдругъ мнѣ пришло въ 
голову, что вѣдь мнѣ назначено придти сюда въ 
общіе пріемные часы, когда бываетъ такое мно¬ 
жество народу, явиться вмѣстѣ со всѣми этими 
людьми. Это было, такъ сказать, первымъ публич¬ 
нымъ причисленіемъ меня къ міру отверженныхъ; 
да развѣ докторъ замѣтилъ что-нибудь во мнѣ? 
Но вѣдь я сдѣлалъ ему визитъ въ довольно при¬ 
личномъ костюмѣ и послалъ свою визитную кар¬ 
точку. А вотъ, несмотря на это, онъ какъ-то до¬ 
гадался, а можетъ быть, я и самъ выдалъ себя. 
Ну, а теперь, когда фактъ совершился, я нахожу, 
что это не такъ уже плохо: люди эти сидятъ смир¬ 
но и не обращаютъ на меня никакого вниманія. 
Нѣкоторые изъ нихъ чувствуютъ боль и, чтобы 
облегчить свои страданія, раскачиваютъ ногу. Дру¬ 
гіе мужчины, облокотившись головой на ладонь, 
крѣпко спали, при чемъ выраженіе лицъ казалось 
тупымъ и отсутствующимъ. Одинъ толстякъ съ 
красной, распухшей шеей весь перегнулся впе¬ 
редъ, уставился въ землю и время отъ времени 
плевалъ постоянно въ одно и тоже мѣсто, ка¬ 
завшееся ему подходящимъ для этого, и слюна 
его звучно шлепалась объ полъ. Въ одномъ углу 
плакалъ ребенокъ, длинныя, худыя ноги онъ под¬ 
тянулъ къ себѣ на скамью и обхватилъ руками, 
точно прощаясь съ ними навсегда. Рядомъ, съ 


65 


тонкихъ губъ маленькой блѣдной женщины не 
сходила гримаса улыбки, тогда какъ глаза ея съ 
израненными вѣками не переставали ни на ми¬ 
нуту слезиться; черная креповая шляпа, съ чер¬ 
ными же круглыми цвѣтами, какъ-то криво си¬ 
дѣла на ея головѣ. 

По близости отъ нея посадили дѣвушку съ плос¬ 
кимъ, гладкимъ лицомъ и выпученными, ровно 
ничего не выражающими глазами; ротъ у нея все 
время оставался открытымъ, а бѣлыя, осклизлыя 
десны съ попорченными губами, обнаженными. Бы¬ 
ло здѣсь и множество разныхъ повязокъ; одни, 
слой за слоемъ покрывали всю голову, такъ что 
единственно глаза оставались незакрытыми. И въ 
этихъ случаяхъ казалось, что они никому не при¬ 
надлежатъ. Были тутъ повязки что-то скрывавшія, 
были и такія, что ясно указывали на то, что на¬ 
ходится подъ ними. Нѣкоторые уже заранѣе раз¬ 
бинтовали свою перевязку и у нихъ среди тряпья, 
словно въ грязной кровати, покоилась то рука, 
уже болѣе не похожая на руку, а то вдругъ вы¬ 
двигалась громадная, словно цѣлый человѣкъ, за¬ 
бинтованная нога и нарушала цѣльность ряда. Я 
ходилъ взадъ и впередъ и силился оставаться спо¬ 
койнымъ. Внимательно осмотрѣвъ противополож¬ 
ную стѣну, я замѣтилъ, что въ ней находится из¬ 
вѣстное число одностворчатыхъ дверей и что она 
не доходитъ до потолка, такъ что нашъ корридоръ 

5 


ЗАМѢТКИ ЕРИГГЕ. 



66 


оказывался не вполнѣ отдѣленнымъ отъ комнатъ, 
находившихся съ нимъ рядомъ.. Посмотрѣлъ на 
часы; уже часъ какъ я прогуливался взадъ и впе¬ 
редъ. Немного спустя явились врачи. Сначала про¬ 
шло нѣсколько молодыхъ людей съ равнодушными 
физіономіями и, наконецъ, въ свѣтлыхъ перчат¬ 
кахъ, сііареаи а Ьиіі геііеіз, безукоризненномъ 
пальто, показался докторъ, у котораго я былъ. 
Увидавъ меня, онъ слегка приподнялъ шляпу и раз¬ 
сѣянно улыбнулся. У меня явилась надежда, что 
меня скоро позовутъ, но прошелъ цѣлый часъ, по- 
ка это случилось; какъ я его провелъ не помню, 
но онъ прошелъ. Вошелъ старикъ въ запятнанномъ 
фартукѣ, похожій на сторожа, и дотронулся до 
моего плеча. Я вошелъ въ одну изъ ближайшихъ 
комнатъ. Врачъ и молодые люди сидѣли вокругъ 
стола и смотрѣли на меня. Мнѣ пододвинули 
стулъ. Такъ. И предложили разсказать, что въ 
сущности я испытываю. По возможности кратко, 
з’іі ѵоиз ріаіі, потому что господамъ докторамъ не¬ 
когда. У меня на душѣ было какъ-то смутно. Мо¬ 
лодые ріюди разсматривали меня съ высокомѣрнымъ 
профессіональнымъ любопытствомъ, которому уже 
успѣли научиться. Знакомый мнѣ врачъ поглажи¬ 
валъ свою заостренную бородку и разсѣянно улы¬ 
бался. Мнѣ казалось, что я разражусь слезами, но 
вмѣсто того, я вдругъ произнесъ по-французски: 
«Я уже имѣлъ честь, государь мой, сообщить вамъ 


67 


всѣ свѣдѣнія, какія могу дать. Если вы находите 
нужнымъ посвятить во все этихъ господъ, то, вѣ¬ 
роятно, послѣ нашего разговора сумѣете сдѣлать 
это въ немногихъ словахъ, тогда какъ для меня 
это очень затруднительно». Врачъ съ вѣжливой 
улыбкой всталъ, отошелъ съ ассистентами къ окну 
и произнесъ нѣсколько словъ, сопровождая ихъ 
горизонтальнымъ, волнообразнымъ движеніемъ ру¬ 
ки. Минуты три спустя, одинъ изъ молодыхъ лю¬ 
дей, повидимому близорукій и вспыльчивый, вер¬ 
нулся ко мнѣ и спросилъ, стараясь какъ можно 
строже смотрѣть на меня: «Вы хорошо спите, ми¬ 
лостивый государь?» — «Нѣтъ, плохо». Тогда онъ сно¬ 
ва отошелъ къ группѣ у окна. Потолковавъ еще 
немного, врачъ повернулся ко мнѣ и сообщилъ, 
что когда будетъ нужно, меня позовутъ. Я напом¬ 
нилъ ему, что мнѣ назначено придти къ часу. Онъ 
улыбнулся и продѣлалъ своими маленькими, бѣ¬ 
лыми руками нѣсколько скачкообразныхъ, быст¬ 
рыхъ движеній, означавшихъ, что Онъ страшно за¬ 
нятъ. 

И мнѣ снова пришлось отправиться въ свой кор¬ 
рид оръ, гдѣ воздухъ за это время сталъ еще болѣе 
спертымъ, и снова принялся прогуливаться взадъ и 
впередъ, хотя чувствовалъ себя смертельно устав¬ 
шимъ. Кончилось тѣмъ, что затхлый запахъ сыро¬ 
сти вызвалъ во мнѣ головокруженіе, я подошелъ 
къ входной двери и немного пріотворилъ ее. Тутъ 


68 


я убѣдился, что день еще не кончился и солнынь 
ко еще не садилось; это подѣйствовало на меня 
чрезвычайно благотворно. Но не простоялъ я и 
минуты, какъ услыхалъ, что меня окликнули. Ка¬ 
кая-то особа женскаго пола, сидѣвшая у крохот¬ 
наго столика, въ двухъ шагахъ отъ дверей, заши¬ 
пѣла на меня:— «Съ чего это вы вздумали растворять 
двери?» Я отвѣтилъ, что не въ состояніи выносить 
подобнаго воздуха.—«Хорошо, это ваше дѣло, но 
дверь должна оставаться закрытой.»—«Нельзя ли въ 
такомъ случаѣ открыть окно?»— «Нѣтъ, это запреще¬ 
но.» Я рѣшилъ снова приняться за хожденіе, потому 
что оно дѣйствовало на меня вродѣ наркоза и ни¬ 
кому не мѣшало. Но особѣ за маленькимъ столомъ 
теперь и это не нравилось.—«Неужели у васъ нѣтъ 
мѣста?» — «Нѣтъ, у меня его нѣтъ.»—«Но хожденье 
по корридору не дозволяется, вы должны раздобыть 
себѣ мѣсто; навѣрное гдѣ-нибудь найдется». Жен¬ 
щина была права: дѣйствительно, мѣсто сейчасъ 
же нашлось—рядомъ съ дѣвушкой съ выпученны¬ 
ми глазами. И вотъ я очутился на скамейкѣ и мнѣ 
казалось, что это лишь подготовка къ чему-то 
ужасному. Слѣва, слѣдовательно, была дѣвушка 
съ гніющими деснами; а кто сидѣлъ справа отъ ме¬ 
ня, я успѣлъ разглядѣть лишь нѣкоторое время 
спустя. Это была какая-то громадная, неподвижная 
масса, съ лицомъ и громадной, неподвижной ру¬ 
кой. Та сторона лица, которую я видѣлъ, казалась- 


69 


какой-то совсѣмъ пустой, безъ чертъ, безъ воспо¬ 
минаній. Становилось какъ-то жутко, оттого что 
одежда на немъ сидѣла, словно на покойникѣ, кото¬ 
раго обрядили, чтобы положить въ гробъ; узкій, 
черный галстукъ такъ же свободно и такъ же какъ- 
то безразлично, какъ и у мертвецовъ, проходилъ 
вокругъ воротника, и ясно чувствовалось, что и 
сюртукъ на это безжизненное тѣло натянулъ кто- 
то посторонній. Даже и рука, вѣроятно, была кѣмъ- 
то положена на панталоны, на то самое мѣсто, на 
которомъ находилась и сейчасъ; даже волосы, и 
тѣ казались расчесанными женщинами, которыя омы¬ 
ваютъ трупы, приглаженными, подобно шерсти у на¬ 
битыхъ чучелъ. Я внимательно разсмотрѣлъ все 
это и меня поразило, что мнѣ, слѣдовательно, и 
предназначалось именно это мѣсто, и тогда мнѣ 
стало казаться, что я наконецъ достигъ того пунк¬ 
та своей жизни, на которомъ мнѣ суждено оста¬ 
ваться. Да, иногда судьба людей бываетъ просто 
Необычайна! 

Вдругъ, совсѣмъ близко, раздались быстро слѣ¬ 
довавшіе одинъ за другимъ испуганные крики, 
мольбы о пощадѣ, смѣнившіяся тихимъ, сдержан¬ 
нымъ, дѣтскимъ плачемъ. Пока я силился дога¬ 
даться, откуда они несутся, снова прозвенѣлъ и за¬ 
меръ короткій, подавленный крикъ и я услыхалъ, 
какъ одинъ голосъ что-то спрашивалъ, а другой 
■отдавалъ какое-то приказаніе; вслѣдъ затѣмъ бы- 


70 


ла пушена въ ходъ какая-то машина и та зашур¬ 
шала безстрастно, ни на что не обращая вниманія..* 
Тогда я вспомнилъ, что перегородка не доходитъ, 
до потолка и, слѣдовательно, эти звуки доносятся 
изъ-за дверей въ ней, и тамъ же люди надъ чѣмъ- 
то работаютъ. И дѣйствительно, время отъ вре¬ 
мени оттуда выходилъ сторожъ въ запятнанномъ, 
фартукѣ и кому-нибудь изъ присутствующихъ дѣ¬ 
лалъ знакъ. Я уже пересталъ раздумывать, не отно¬ 
сятся ли эти знаки ко мнѣ. Да развѣ они предна¬ 
значались мнѣ? Нѣтъ. Наконецъ, появилось двое 
мужчинъ съ кресломъ на колесикахъ. Они подса¬ 
дили въ него безжизненную массу, сидѣвшую ря¬ 
домъ со мною, и тутъ только я разглядѣлъ, что 
это старикъ разбитый параличемъ; у него оказы¬ 
валась еще вторая полозина лица, тоже поношен*- 
ная жизнью, но меньше по размѣру и съ открьіг 
тымъ, мутнымъ, грустнымъ взглядомъ. Они по¬ 
катили его за перегородку и возлѣ меня оказалось 
очень много пустого пространства. Я сидѣлъ и ду¬ 
малъ о томъ, что они будутъ дѣлать съ дѣвушкой- 
идіоткой, сидящей рядомъ со мною, и будетъ ли 
она кричитъ? Машины за перегородкой мурлыка*- 
ли такъ пріятно-равномѣрно, точно на фабрикѣ, и 
въ этомъ шумѣ не было ничего тревожнаго. 

Вдругъ все смолкло и среди тишины раздался 
немного покровительственный, самодовольный го¬ 
лосъ, показавшійся мнѣ знакомымъ* 


71 


— Шег!—Молчаніе. «Кіег! Маіз гіег, гіех!»— Я 
уже хохоталъ. Казалось совершенно непонятнымъ, 
почему человѣкъ, находившійся въ той комнатѣ, не 
?сотѣлъ смѣяться. Слышно было, заработала какая- 
то машина, но тотчасъ же опять остановилась; кто- 
то обмѣнивался словами и потомъ тотъ же энер¬ 
гичный голосъ снова приказалъ: «Бііез попз 1е 
аѵапЬ и потомъ повторилъ по складамъ: 
я ^-ѵ-а-пі“. Тишина. „Оп п’епіепб гіеп" и „Епсоге 
ш|е Иоіз»... 

Л потомъ, когда за перегородкой кто-то тепло 
и реразборчиво промямлилъ какое-то слово, поче- 
муто напоминавшее ноздреватую губку, тогда 
впервые послѣ многихъ, многихъ лѣтъ оно снова 
ПОЯВИЛОСЬ во мнѣ. Появилось то, что внушило мнѣ 
первый, глубокій ужасъ тогда, когда я ребенкомъ 
леяалъ въ бреду—чувство громадности. Да я и 
тоца всякій разъ отвѣчалъ собравшимся вокругъ 
мой кровати роднымъ, щупавшимъ мнѣ пульсъ и 
спр,шивавшимъ, что собственно меня испугало— 
«гршаднос». И когда они призывали доктора и 
тотъ являлся и начиналъ уговаривать меня—я про¬ 
силъ его лишь объ одномъ: сдѣлать такъ, чтобы 
не яиялось то «громадное»; все же остальное ка- 
залос. мнѣ пустяками. Но докторъ оказывался, 
какъ ивсѣ—не въ состояніи прогнать его, хотя въ то 
время »былъ еще ребенкомъ, и помочь мнѣ казалось 
бы бьпЬ не трудно. А теперь оно снова появилось'. 



Тогда, съ годами, исчезло само собою, даже не воз¬ 
вращалось, когда я болѣлъ лихорадкой, а теперь 
вотъ появилось, несмотря на то, что нѣтъ жара. 
Теперь снова явилось. И выпирало изъ меня, точно, 
опухоль, точно вторая голова, и становилось частыр 
меня самого, хотя и не принадлежало мнѣ, потомУ 
что было до того громадно. Оно существовало, су¬ 
ществовало какъ громадное, мертвое животиф, 
бывшее когда-то, еще при жизни, моей рукой иіи 
кистью руки. И кровь моя переливалась во мнѣ (и 
проходила черезъ это нѣчто, какъ черезъ одно! и 
то же тѣло. И сердцу приходилось дѣлать гф- 
мадное усиліе, чтобы наполнить кровью и го 
«громадное»: казалось, ея не хватаетъ для него,; и 
она неохотно шла въ него и оттуда, возвращаемся 
испорченной и больной. Но «громадное» рослс 1 и 
словно темносиняя шишка заслоняло мое лицо |тъ 
меня самого, заслоняло ротъ, и тѣнь отъ его фая 
' ложилась и на мой послѣдній глазъ. Не припомню 
ужъ, какимъ образомъ я, пройдя безконечное число 
какихъ-то дворовъ, выбрался на волю. ВеЧёр^ло, 
и я заблудился въ незнакомомъ мѣстѣ; шелъ у все 
въ одну и туже сторону, вверхъ по бульвфамъ 
съ безконечными стѣнами по бокамъ, а когдг имъ 
все не было и не было конца, повернулъ шадъ 
и пошелъ въ противоположную сторону до каЮй-то 
площади. Тамъ я свернулъ въ какую-то улиф, ни¬ 
когда мною невиданную, а потомъ въ фугую. 


73 


Иногда мимо мчались черезчуръ ярко освѣщенный 
электрички съ жесткими, какъ толчки, звонками'; 
онѣ приближались и удалялись. Но на ихъ дощеч¬ 
кахъ стояли названія неизвѣстныхъ мнѣ улицъ. Я 
не сознавалъ, въ какомъ нахожусь городѣ, есть ли 
у меня въ немъ хоть какое-нибудь пристанище, и 
что мнѣ сдѣлать, чтобы не быть вынужденнымъ 
идти все дальше и дальше. 

Вдобавокъ ко всему еще эта болѣзнь, всегда 
такъ странно проявлявшаяся у меня. Я увѣренъ, 
что ей придаютъ слишкомъ мало значенія, тогда 
какъ преувеличиваютъ значеніе другихъ. У этой 
болѣзни нѣтъ какихъ-либо присущихъ только ей 
одцой признаковъ,—нѣтъ, она впитываетъ въ себя 
всѣ особенности человѣка, котораго поражаетъ. 
Съ ясновидѣніемъ сомнамбула она догадывается, въ 
Чемъ заключается для него наибольшая опасность; 
можетъ быть, самъ человѣкъ считаетъ, что уже 
Преодолѣлъ ее, а она снова ставитъ его лицомъ 
къ лицу съ нею, надвигаетъ ее на него близко, 
близко и обрушиваетъ уже въ ближайшій моментъ. 
Мужчины, что когда-то, въ школѣ еще, поддава¬ 
лись пороку, орудіемъ котораго бываютъ бѣдныя, 
жесткія руки мальчиковъ, снова возвращаются къ 
нему; или же болѣзни, перенесенныя въ дѣтствѣ, 
снова овладѣваютъ нами; или опять возобновля¬ 
ется какая-нибудь утраченная привычка, которая 
владѣла нами нѣсколько лѣтъ тому назадъ, ка- 




кое-нибудь нерѣшительное поворачиваніе головы,— 
и вмѣстѣ съ этимъ всплываетъ на поверхность 
цѣлая куча смутныхъ воспоминаній, совершенно 
опутывающихъ человѣка, какъ мокрыя водоросли 
опутываютъ затонувшую вещь. Внезапно со дна 
души поднимаются переживанія, о существова¬ 
ніи которыхъ никогда и не подозрѣвалъ бы, пе¬ 
реплетаются съ тѣмъ, что дѣйствительно проис¬ 
ходило и вытѣсняютъ прошедшее, считавшееся 
столь извѣстнымъ; потому что въ томъ, что подни¬ 
мается со дна, заключается свѣжая, застоявшаяся 
сила, а то, что находилось на поверхности, уже 
поистрепалось отъ слишкомъ частыхъ воспомина¬ 
ній. 

И лежу я себѣ въ своей кровати, на пятомъ 
этажѣ, и день для меня подобенъ циферблату 
безъ стрѣлокъ, такъ какъ ничто не подраздѣля¬ 
етъ его на части. Случается иногда, что вещь, 
считавшаяся долгое время утраченной, вдругъ 
въ одно прекрасное утро оказывается въ цѣ¬ 
лости и сохранности, на своемъ прежнемъ мѣ¬ 
стѣ и даже имѣетъ видъ болѣе новый, нежели 
въ моментъ пропажи, точно находилась гдѣ—ни- 
будь для подновленія,—такъ и на моемъ одѣялѣ 
то тутъ, то тамъ, вдругъ оказывается какое-нибудь 
затерянное воспоминаніе дѣтства и при томъ еще 
совершенно свѣжее. Всѣ позабытые страхи ока¬ 
зываются снова налицо. Вдругъ является боязнь, 


что крохотная шерстинка, торчащая изъ края одѣ¬ 
яла, ужасно жестка, жестка и остра, какъ сталь¬ 
ная игла; или страхъ, что небольшая пуговица 
на ночной сорочкѣ окажется больше моей собствен¬ 
ной головы,—больше и тяжелѣе; или почувствуешь 
опасеніе, что крошка хлѣба, что слетаетъ съ по¬ 
стели, окажется стеклянной и, падая, разобьется 
вдребезги; и къ этому присоединяется еще томи¬ 
тельное безпокойство за то, что вмѣстѣ съ нею- 
разлетится на куски въ сущности все, — все— и на 
всегда; или боязнь, что распечатанное письмо за¬ 
ключаетъ въ себѣ что-нибудь недозволенное, чего 
никому нельзя знать и въ то же время до того 
драгоцѣнное, чего и описать невозможно, для чего 
во всей комнатѣ нельзя найти достаточно безо¬ 
паснаго убѣжища; или еще, что если я засну, то 
въ сонномъ состояніи проглочу кусокъ лежащаго 
передъ печью угля; испугъ того, что какая-ни¬ 
будь цифра (можетъ начать расти въ моемъ мозгу г 
расти до тѣхъ поръ, пока для нея уже не будетъ 
хватать (въ немъ мѣста; боязнь, что я лежу награ-. 
нитѣ, сѣромъ гранитѣ; боязнь, что начну кричать 
и люди сбѣгутся къ моимъ дверямъ и кончится 
тѣмъ, что выломаютъ ихъ, страхъ, что выдамъ себя 
и разболтаю о томъ, чего боюсь... и боязнь, что 
ничего не скажу потому, что ничего нельзя вы¬ 
разить словами... и еще другіе страхи... безконеч¬ 
ное множество страховъ. 


77 


76 

Я 'молился, чтобы вернулось мое дѣтство и оно 
пришло ко мнѣ, и чувствую я, что оно и теперь 
такое же тяжелое, какъ и тогда, и что то, что я 
сталъ старше, ничего въ сущности не измѣнило. 

Вчера лихорадка 'спала и сегодняшній день на¬ 
чинается какъ весна, веска въ картинахъ. Хочу 
•попробовать сходить къ своему поэту въ націо¬ 
нальную библіотеку —я такъ давно уже не читалъ 
его; а послѣ я, можетъ быть, буду въ состояніи 
тихонько пройтись по садамъ... можетъ быть, надъ 
большимъ прудомъ съ самой, что ни на есть, на¬ 
стоящей водой, потянетъ теплымъ вѣтеркомъ и 
гуляющія дѣти будутъ спускать на него кораблики 
съ красными парусами и любоваться ими. 

Я не ожидалъ, что сегодня со мною случится 
что-нибудь подобное,—вышелъ я изъ дому та¬ 
кимъ бодрымъ, точно это для меня самая обыкно¬ 
венная и естественная вещь. И все-таки случилось 
нѣчто такое, что смяло меня, словно бумаженку 
какую-то, и выбросило изъ колеи; а случилось 
нѣчто неслыханное. 

Бульваръ Сентъ-Мишель казался пустымъ и тя¬ 
нулся въ безконечную даль; идти по его пологому 
склону было очень легко. Вверху со стекляннымъ 
звономъ распахнулось окно и блескъ его бѣлой 
птицей перепорхнулъ черезъ улицу. Мимо меня про¬ 
катилъ экипажъ съ свѣтло-красными колесами, а 
дальше, нѣсколько ниже по улицѣ, кто-то пронесъ 


что-то свѣтло-зеленое. По чистой и темной 0 тъ 
поливки мостовой бѣжали лошади въ блестящей 
упряжи. Вѣтеръ казался взволнованнымъ, но¬ 
вымъ, нѣжнымъ.... Запахи, зозы, колокольный 
звонъ,— все понималось къ верху. Я проходилъ 
мимо одного- изъ тѣхъ кафе, въ которыхъ 
по вечерамъ играетъ оркестръ поддѣльныхъ крас¬ 
ныхъ цыганъ. Изъ открытыхъ оконъ, вмѣстѣ съ 
нечистой совѣстью, вырывался испортившійся за 
ночь воздухъ. Гладко причесанные кельнера чи¬ 
стили полъ близъ входа. Одинъ изъ нихъ сто¬ 
ялъ нагнувшись и пригоршню за пригоршной бро¬ 
салъ желтоватый песокъ подъ столъ. Одинъ изъ 
товарищей, проходя мимо, толкнулъ его въ бокъ 
и показалъ внизъ по улицѣ. Кельнеръ поднялъ 
къ верху совершенно раскраснѣвшееся лицо и 
нѣкоторое время пристально смотрѣлъ въ ту сто-, 
рону; потомъ по его щекамъ, лишеннымъ расти-, 
тельности, расплылась улыбка, точно ее вылили 
на его физіономію. Онъ нѣсколько разъ быстро 
поворачивалъ смѣющееся лицо справа налѣво, чтобы 
созвать всѣхъ кельнеровъ и въ тоже время самому 
ничего не прозѣвать. Наконецъ, всѣ они столпи¬ 
лись у дверей и стали смотрѣть въ томъ направ¬ 
леніи: одни съ улыбкой, стараясь разглядѣть, что 
тамъ, другіе съ досадой, что не видятъ ничего 
смѣшного. 

Я почувствовалъ, что во мнѣ зашевелился * 


78 


79 


страхъ. Что-то заставило меня перейти на противо¬ 
положную сторону улицы и ускорить шаги и 
; въ • то же время невольно всматриваться въ не 
.многочисленныхъ прохожихъ впереди себя; но яне- 
находилъ въ нихъ ничего особеннаго. Тутъ я за¬ 
мѣтилъ, что мальчикъ для побѣгушекъ, въ си¬ 
немъ фартукѣ и съ корзиной на плечахъ, оста¬ 
новился и смотритъ кому-то вслѣдъ. Насмотрѣв¬ 
шись вдоволь, онь повернулся къ домамъ и, гля¬ 
дя на смѣющагося приказчика, быстрымъ дви¬ 
женіемъ поднесъ руку ко лбу— жестъ всѣмъ по¬ 
нятный. 

Потомъ онъ довольно, сверкнулъ черными гла¬ 
зами и раскачивающейся походкой подошелъ ко 
мнѣ. Я ожидалъ, что, какъ только ничто не бу¬ 
детъ загораживать мнѣ впереди улицы, я увижу 
какую-нибудь необыкновенную, бросающуюся въ 
глаза фигуру; но оказалось, что впереди никого 
не было, кромѣ худого, большого человѣка въ 
темномъ пальто и черной мягкой шляпѣ на корот¬ 
кихъ безцвѣтно-бѣлокурыхъ волосахъ. 

Я убѣдился, что ни въ одеждѣ, ни въ поведеніи 
этого человѣка нѣтъ ничего смѣшного, и уже хо¬ 
тѣлъ отвести отъ него глаза и посмотрѣть дальше 
внизъ по бульвару, когда онъ вдругъ обо что- 
то споткнулся. Такъ какъ я слѣдовалъ за нимъ 
на близкомъ разстояніи, то принялъ мѣры пре¬ 
досторожности, чтобы и само’*” не споткнуться 


на томь же мѣстѣ, но, дойдя до него, увидалъ, 
что тамъ ровно ничего нѣтъ. И оба мы продол¬ 
жали подвигаться впередъ, при чемъ разстояніе 
уежду нами оставалось все то же. Такимъ обра¬ 
зомъ мы дошли до перехода черезъ поперечную 
улицу и тутъ человѣкъ, шедшій впереди меня, 
чтобы спуститься со ступеней тротуара, сталъ 
продѣлывать какіе-то неувѣренные прыжки; это 
было похоже на то, какъ подпрыгиваютъ дѣти, 
стоя на мѣстѣ, когда чему-нибудь обрадуются. 
Добравшись до противоположной стороны попереч¬ 
ной улицы, онъ поднялся на тротуаръ однимъ 
длиннымъ шагомъ. Но очутившись на верху слегка 
поднялъ ногу, а на другой подпрыгнулъ одинъ 
разъ высоко, а затѣмъ еще разъ пониже. Можно 
было бы приписать эти внезапныя подпрыги¬ 
ванія тому, что онъ споткнулся, но для этого 
нужно было внушить себѣ, что тамъ валяется 
какая - нибудь мелочь, ну, хоть косточка, или 
скользкая кожура какого-нибудь плода, хоть что- 
нибудь; странно было и то, что самъ человѣкъ, 
ігавддимому, думалъ, что ему дѣйствительно по¬ 
палось подъ ноги какое-то препятствіе, потому 
что онъ всякій разъ послѣ подпрыгиванія взгля¬ 
дывалъ на то мѣсто не то съ досадой, не то съ 
упрекомъ, какъ всѣ люди въ такихъ случаяхъ. 
И снова я почувствовалъ не то предостереженіе, 
не то указаніе на то, что мнѣ слѣдуетъ перейти 




80 

на другую сторону улицы, но Я опять не послу¬ 
шался этого голоса и продолжалъ идти позади 
человѣка, съ напряженнымъ вниманіемъ слѣдя за 
его ногами. Долженъ сознаться, что почувство¬ 
валъ страшное облегченіе, когда онъ прошелъ 
шаговъ двадцать, а странное подпрыгиваніе не 
повторилось Но когда я послѣ этого поднялъ 
глаза, то увидалъ, что съ человѣкомъ впереди 
меня приключилась новая бѣда: воротникъ его 
пальто поднялся къ верху и какъ онъ ни старался 
то одной рукой, то другой поправитъ его, ему 
это не удавалось. Это бываетъ. И меня не это без¬ 
покоило. А то, что вскорѣ затѣмъ я съ безграничнымъ 
удивленіемъ замѣтилъ какую-то двойственность въ 
движеніяхъ рукъ человѣка. Одно тайное, быстрое, 
которымъ онъ незамѣтно все время поднималъ 
къ верху свой воротникъ и другое длительное, по¬ 
дробное, равномѣрно преувеличенное, словно сло¬ 
женное по складамъ, которое, якобы, произво¬ 
дилось съ цѣлью приведенія въ порядокъ того 
же воротника. Это наблюденіе до того смутило 
меня, что прошло почти двѣ Минуты, пока я по¬ 
нялъ’ что и мускулы шеи за поднятымъ воротни¬ 
комъ, и нервно копошащіяся руки этого человѣка, 
одержимы ужаснымъ двутактнымъ подергиваніемъ,, 
которое только что перекатилось въ ногахъ. И 
съ этого момента я «почувствовалъ себя неразрывно 
связаннымъ съ нимъ. Я понялъ, что это вздраги-^ 


81 

ванье блуждаетъ по всему его тѣлу и старается 
прорваться то тутъ, то здѣсь. Я понялъ его страхъ 
передъ людьми и самъ началъ осторожно ози¬ 
раться по сторонамъ, чтобы убѣдиться замѣчаютъ 
ли что-нибудь прохожіе. Точно холодная игла 
вонзилась мнѣ въ спину, когда ноги его неожи¬ 
данно снова сдѣлали маленькій, судорожный 
прыжокъ; но его никто не замѣтилъ, а я рѣ¬ 
шилъ, что мнѣ слѣдуетъ тоже слегка споткнуться. 
И если кто-нибудь обратилъ на него вниманіе, 
навѣрное, это оказалось хорошимъ способомъ 
убѣдить любопытныхъ, что на дорогѣ дѣйстви¬ 
тельно находится какое-то незначительное препят¬ 
ствіе, на которое мы оба натолкнулись. Но 
пока я раздумывалъ, какимъ бы образомъ придти 
къ нему на помощь, онъ самъ нашелъ новый и 
прекрасный выходъ. Я забылъ отмѣтить, что въ 
рукахъ у него была палка, простая палка изъ тем¬ 
наго дерева съ закругленной ручкой. И въ боязли¬ 
выхъ поискахъ чѣмъ-нибудь замаскировать свои 
подергиванія, ему пришло въ голову, одной рукой 
(другая могла еще на что-нибудь понадобиться) 
прижатъ эту палку къ своей спинѣ, къ самому 
хребту, прижать покрѣпче, а закругленный конецъ 
ея засунуть за воротникъ, такъ, чтобы она служила 
подпорой шейному и первому спинному позвонку. 
Такой жестъ не могъ броситься въ глаза; самое 
большее, если его сочли бы нѣсколько развязнымъ, 

ЗАМѢТКИ БРИГГЕ. 6 


N 




82 

но чудный весенній день какъ бы извинялъ это. 
Никому не приходило и въ голову оглядываться и 
вое шло какъ слѣдуетъ. Шло превосходно. Правда, 
при слѣдующемъ переходѣ черезъ улицу, снова 
проскользнули два прыжка, маленькихъ, полу¬ 
скрытыхъ, не имѣвшихъ ровно никакого значенія, 
а одинъ дѣйствительно замѣтный прыжокъ былъ 
выполненъ до того искусно—посреди дороги, какъ 
разъ тамъ, гдѣ лежала кишка для поливки улицы, 
что нечего было опасаться. Да, пока все шло пре¬ 
красно; иногда и вторая рука хваталась за палку 
и помогала сильнѣе прижимать ее къ спинѣ, и 
опасность тотчасъ же оказывалась предотвращен¬ 
ной. Но, несмотря ни на что, я не могъ совладать 
съ собою и страхъ мой постепенно возрасталъ. 
Я зналъ, что въ то время, какъ онъ шелъ, дѣлая 
неимовѣрныя усилія казаться равнодушнымъ и 
беззаботнымъ, ужасное подергиваніе въ его тѣлѣ 
собиралось съ силами. И, по мѣрѣ того, какъ 
желаніе подпрыгнуть становилось въ немъ все 
непреодолимѣе и онъ все съ большимъ страхомъ 
цѣплялся за свою палку,,— мои опасенія за него 
также все сильнѣе овладѣвали мною. Но въ то же 
время выраженіе рукъ его стало до того неумоли¬ 
мо-строгимъ, что я возложилъ всю надежду на 
силу его воли, которая, очевидно, была не изъ 
дюжинныхъ. Но что могла здѣсь подѣлать воля? 
Неизбѣжно долженъ былъ наступить моментъ, 


83 

когда силы исчерпаются, и моментъ этотъ, вѣро¬ 
ятно, былъ ужъ недалекъ. Я же, слѣдуя за нимъ 
Съ бьющимся сердцемъ, копилъ свои крохотныя 
силенки, точно скупецъ гроши, и, глядя на его 
руки, мысленно молилъ его принять ихъ, если онѣ 
могутъ ему быть пригодными. 

Я думаю, что онъ принялъ бы ихъ; не моя вина, 
что у меня ихъ оказалось такъ мало. 

На площади Сентъ-Мишель скопилось множе¬ 
ство экипажей, и взадъ и впередъ сновала масса 
народу. Нерѣдко мы съ нимъ оказывались между 
двумя экипажами; тогда онъ вздыхалъ, на корот¬ 
кое время давалъ себѣ передышку и, какъ бы въ 
видѣ отдыха, слегка подпрыгивалъ на мѣстѣ и 
кивалъ головой. А, можетъ быть, временно пода¬ 
вленная болѣзнь хотѣла съ помощью хитрости 
всецѣло овладѣть имъ. Благодаря ей, волѣ гро¬ 
зила опасность съ двухъ сторонъ,—послѣ крат¬ 
ковременнаго отдыха въ больныхъ мускулахъ оста¬ 
валось тихое, заманчивое воспоминаніе о немъ 
и властная потребность двухтактнаго подпрыги¬ 
ванія. Но палка все оставалась на прежнемъ мѣстѣ 
и лишь руки, казалось, были недовольны и сильно 
гнѣвались; въ такомъ состояніи мы вступили на 
мостъ и все кое-какъ шло еще. Да, шло кое-какъ. 
Но тутъ въ походкѣ появилось что-то невѣрное, 
онъ бѣгомъ сдѣлалъ два шага и затѣмъ остано¬ 
вился. Постоялъ. Лѣвая рука медленно отдѣлилась 



84 


85 


отъ палки и до того тихо стала подниматься? 
вверхъ, что я видѣлъ, какъ она дрожала въ воз¬ 
духѣ; шляпу онъ немного сдвинулъ на затылокъ и 
провелъ рукой по лбу, затѣмъ слегка повернулъ, 
голову; взглядъ его, ничего не видя, скользнулъ 
по небу, по домамъ, по водѣ, и затѣмъ онъ- 
поддался... Палка выпала, руки онъ распростеръ 
въ воздухѣ, будто собираясь взлетѣть, въ немъ, 
точно сила какая-то прорвалась наружу и она, эта 
сила, перегнула его впередъ, рванула назадъ к 
заставила сгибаться и кивать; сила эта швыряла его. 
изъ стороны въ сторону, точно онъ танцевалъ 
среди толпы; его уже окружили и мнѣ уже не 
было его видно. Какой же смыслъ былъ идти мнѣ 
дальше? Я чувствовалъ себя совершенно опусто¬ 
шеннымъ, какой-то оберткой пакета, изъ котораго 
выбросили содержимое. И я пошелъ вдоль домовъ* 
снова вверхъ по бульварамъ. 

Постараюсь написать тебѣ, хотя, въ сущности* 
нѣтъ никакой необходимости прощаться съ то¬ 
бою. И ©се же я постараюсь сдѣлать это; мнѣ 
кажется, я обязанъ сдѣлать, потому что видѣлъ въ 
Пантеонѣ святую; одинокую, святую женщину... 
И крышу надъ нею, и дверь и внутри лампаду,, 
окруженную скромнымъ кругомъ свѣта, а вдали 
спящій городъ, и рѣчку и рѣчную даль, облитую 


луннымъ свѣтомъ. Святая бодрствуетъ надъ спя¬ 
щимъ городомъ. Я плакалъ. Плакалъ, потому что 
нее случилось такъ неожиданно для меня. Я пла¬ 
калъ отъ того, что, вѣдь, могло бы быть иначе 
Я въ Парижѣ, и всѣ, кто знаетъ объ этомъ, 
радуются, а большинство даже завидуетъ мнѣ. 
И они правы. Парижъ большой городъ,—большой, 
Преисполненный странныхъ искушеній. Что ка¬ 
сается меня, то вынужденъ сознаться, что до 
извѣстной степени я подпалъ имъ. Думается, что 
нельзя отрицать этого. Я поддался искушеніямъ 
и это вызвало разныя измѣненія, если не. въ 
моемъ характерѣ, то, во всякомъ случаѣ, въ 
моемъ міросозерцаніи и уже, навѣрное, въ моей 
жизни. Подъ ихъ вліяніемъ во мнѣ выработалось 
совершенно иное воспріятіе вещей и появились 
извѣстнаго рода особенности, отдаляющія меня отъ 
людей сильнѣе всего остального. Для меня весь 
міръ измѣнился и настала новая жизнь, полная иного 
значенія, нежели раньше. Въ настоящее время 
мнѣ іеще немного тяжело, такъ какъ это состоя¬ 
ніе слишкомъ ново для меня, я— начинающій въ 
своей, собственной жизни. 

Нельзя ли какъ-нибудь пожить на морѣ? 

Да, представь себѣ, я, вѣдъ, вообразилъ, что 
ты могла бы пріѣхать? Можетъ быть, тогда ты 
могліа бы сказать мнѣ, есть ли здѣсь докторъ... 
Я забылъ узнать объ этомъ. Впрочемъ, теперь 
ню мнѣ вовсе не нужно. 




86 


Помнишь ли ты совершенно невѣроятное сти¬ 
хотвореніе Бодлэра „Ше СЬаго§пе“ Можетъ быть,, 
я только теперь понялъ его. За исключеніемъ 
того, что онъ говорить въ послѣдней строфѣ,, 
все правда. Что было ему дѣлать, когда съ нимъ 
приключилось то? Онъ и сдѣлалъ своей задачей 
найти въ ужасномъ и на видъ только омерзитель¬ 
номъ что-нибудь живое и имѣющее значеніе для 
всего живущаго. Не должно быть выбора и бра¬ 
ковки. Развѣ ты думаешь, что Флоберъ случайно 
написалъ своего „8і. І'НоврііаІіег"? Для меня имѣетъ 
рѣшающее значеніе, если человѣкъ можетъ заста¬ 
вить себя лечь съ прокаженнымъ и согрѣвать его 
тѣло съ такою же сердечной теплотой, какъ и въ 
ночи любви. Подобное можетъ закончиться лишь 
благомъ. Не думай только, что я страдаю вслѣд¬ 
ствіе разочарованія, наоборотъ: меня только уди¬ 
вляетъ, съ какою готовностью я отказываюсь отъ 
всѣхъ надеждъ ради дѣйствительности, даже если 
она ужасна. 

Господи, если бы можно было хоть что-нибудь 
отбросить отъ нея? Но развѣ тогда оно существо¬ 
вало бы, существовало? Нѣтъ, оно дается лишь 

цѣною одиночества. 

* 

Каждая частица воздуха наполнена ужасомъ. 
Его вдыхаешь прозрачнымъ; потомъ онъ осѣ- 


87 


даетъ въ тебѣ, кристаллизуется и принимаетъ 
формы острыхъ геометрическихъ тѣлъ, въѣдаю¬ 
щихся въ органы. Потому что все, что творилось 
ужаснаго,- муки на мѣстахъ казней, въ залахъ пы- 
'токъ, сумасшедшихъ домахъ, операціонныхъ за¬ 
лахъ, подъ сводами мостовъ въ позднія осени,— 
все это не умерло, завидуетъ всему живущему, 
существуетъ само по себѣ и крѣпко цѣпляется 
за свое существованіе. Люди не прочь бы за¬ 
быть многое; сонъ милосердно сглаживаетъ бо¬ 
розды, проведенныя страданіями въ мозгу, но сно- 
видѣнія уничтожаютъ сдѣланное имъ и снова воз¬ 
становляютъ полустертые контуры. И люди про¬ 
сыпаются, и стонутъ, и свѣтъ отъ зажженной 
свѣчи расползается во тьмѣ и они впиваютъ въ 
себя сумерки успокоенія, словно подслащенную 
воду. Но, увы —ихъ спокойствіе виситъ на ни¬ 
точкѣ: малѣйшее движеніе-и снова взоръ стре¬ 
мится проникнуть за предѣлы видимаго и ласково¬ 
покойнаго, и очертанія, только что казавшіяся мир¬ 
ными, превращаются въ зіяющіе края бездаы 
ужаеа.Бойся свѣта, заставляющаго помѣщеніе ка¬ 
заться болѣе пустымъ; не оборачивайся, чтобы убѣ¬ 
диться, что за твоимъ стуломъ не поднимается, 
какъ властелинъ твой, чья-нибудь тѣнь. Можетъ 
быть, для тебя было бы даже лучше оставаться во 
тьмѣ: тогда сердце твое, не стѣсненное никакими 
границами, постаралось бы превратиться въ тяже- 


88 


89 


лое сердце всего, чего нельзя различить. Теперь 
же, пересиливъ себя, ты какъ бы вызываешь свою 
собственную кончину, трепещешь въ своихъ же 
рукахъ и время отъ времени неопредѣленнымъ 
движеніемъ лицо свое поворачиваешь въ томъ напра¬ 
вленіи. И внутри у тебя ие хватаетъ мѣста; и то, 
что, благодаря твоей внутренней стѣсненности, не 
можетъ вмѣститьрі въ тебѣ, то великое,—почти 
успокаиваетъ тебя; умиротворяетъ и то, что даже 
неслышное извнѣ должно приноравливаться къ твоей 
внутренней тѣснотѣ. Но внѣ тебя, внѣ—ничто не 
зависитъ отъ этого и если оно распространится 
тамъ, то и въ тебѣ накопится,—не въ сосудахъ, 
которые отчасти въ твоей власти, или въ флегмѣ 
твоихъ болѣе нечувствительныхъ органовъ; оно 
скопляется въ капилярахъ, поднимается вверхъ 
по жиламъ въ самыя крайнія развѣтвленія тво¬ 
его существа, въ безчисленныя его развѣтвленія... 
По нимъ оно поднимется, станетъ выше тебя са¬ 
мого, выше твоего дыханія, на которомъ ты добира¬ 
ешься до самой крайней точки спасенія.... А 
потомъ куда? Куда же потомъ? Сердце твое го¬ 
нитъ тебя изъ тебя же самого.... Сердце твое 
гонится за тобою и ты уже почти находишься 
внѣ себя, а обратно вернуться не можешь. По¬ 
добно тому, какъ у жука, на котораго наступи¬ 
ли, выпираетъ все нутро, такъ и ты самъ изъ 
себя выступаешь и небольшая верхняя—жесткая 


оболочка—способность приспособляться—уже те¬ 
ряетъ всякое значеніе. 

О, ночь безпредметная! О, тупыя, наружныя 
окна! О,старательно запертыя двери! О, перешед¬ 
шіе къ намъ пережитки прежняго времени, въ ко¬ 
торые вѣровали, но никогда не понимали. О, ти¬ 
шина въ сѣняхъ, тишина въ сосѣднихъ комна¬ 
тахъ, тишина въ вышинѣ подъ потолкомъ! О, 
маТ|Ь _единственная, умѣвшая когда-то претворять 
эту тишину; когда-то, въ дѣтствѣ! Ты брала ее на 
себя и говорила: не бойся, это я. Ты имѣла муже¬ 
ство поздно ночью, ради тѣхъ, кто боялся и уми¬ 
ралъ отъ страха, отожествлять ее съ собою. Заж¬ 
жешь, бывало, свѣчу и вотъ сама ты— уже звукъ. 
Держишь свѣчу передъ собою и говоришь: „Это 
я, не бойся". И медленно поставишь ее, и уже нѣтъ 
болѣе сомнѣнія: это ты, ты —свѣтъ, окружающій 
милые, привычные предметы, у которыхъ нѣтъ по¬ 
тайного смысла, хорошіе, однозначущіе, искренніе... 
И тогда, если въ какой-нибудь стѣнѣ раздается 
стукъ или гдѣ-то по полу послышатся шаги, ты 
лишь улыбнешься, улыбнешься прозрачному на 
свѣтломъ фонѣ лицу, боязливо, внимательно и 
вопросительно смотрящему на тебя, какъ будто ты— 
одно съ каждой тайной, съ каждымъ полузвукомъ, 
сговорилась и въ полномъ согласіи съ ними. 
Развѣ можетъ какая-нибудь власть сравняться съ 
твоею въ господствѣ надъ земнымъ? Смотри, 


90 


короли лежатъ и цѣпенѣютъ отъ зокаса и не въ- 
силахъ сказочники отвлечь ихъ вниманія. Покоясь 
на блаженныхъ грудяхъ своихъ фаворитокъ, они 
вдругъ чувствуютъ страхъ и начинаютъ дрожать, 
и радость бѣжитъ отъ нихъ. А ты вотъ, въ 
состояніи заставить отступить это страшное и 
окончательно овладѣваешь имъ; и не на подобіе 
занавѣси, держишь ты его передъ собою, зана¬ 
вѣси которую оно могло бы то тутъ, то тамъ 
слегка приподнять, нѣтъ, ты, будто слѣдуя зову 
того, кто нуждается въ тебѣ, обгоняешь его. Ты 
точно на много опережаешь все, могущее случиться, 
и позади остается только поспѣшность, съ ко¬ 
торой ты явилась на зовъ, твой вѣчный путь—по¬ 
летъ твоей любви. 

Гшюовщикъ, мимо котораго мнѣ ежедневно при¬ 
ходится проходить, выставилъ рядомъ двѣ маски: 
одну—снятую въ моргѣ съ молоденькой утоплен¬ 
ницы, потому что она была красива и улыбалась, 
до того обманчиво улыбалась, будто ей уже все 
извѣстно; а подъ нею его познающее лицо; же¬ 
стокій узелъ туго напряженныхъ мускуловъ; без¬ 
жалостное претвореніе музыки, стремящейся без¬ 
прерывно распыляться въ поэзію. Лицо того, у 
кого Богъ отнялъ слухъ, чтобы для него не суще¬ 
ствовало звуковъ помимо тѣхъ, что онъ слышалъ 


91 


внутри себя; чтобы его не вводили въ заблужде¬ 
ніе мутность и временность шумовъ, его, въ ко 
торомъ была и ясность, и длительность ихъ; чтобы 
исключительно чувства безъ звука давали ему пред¬ 
ставленіе о мірѣ,—мірѣ напряженномъ, выжидаю¬ 
щемъ, еще неоконченномъ мірѣ, до сотворенія 

звуковъ. 

Завершитель мірового совершенства! Какъ то¬ 
гда, когда надъ землей и надъ водами падаетъ 
дождь,—небрежно падаетъ, случайно,—и вслѣд¬ 
ствіе закона природы радостно и невидимо снова 
поднимается изо всего, и поднимается, и носится 
и образуетъ небо,—такъ изъ тебя возносились, 
осадки насъ и окутывали міръ облаками му- 
зыки. 

Твоей музыки—чтобы она могла звучать для 
всей вселенной, а не только для насъ. Чтобы въ. 
Ѳивахъ для тебя создали рояль съ молотами вмѣ¬ 
сто клавишъ и ангелъ провелъ тебя среди цѣлаго 
ряда дикихъ горныхъ цѣпей, гдѣ покоятся и цари, 
и гетеры,и анахореты, къ одинокому инструменту, 
а потомъ взлетѣлъ высоко прочь, боясь чтобы іы 
не началъ играть. 

И прошелъ бы ты самъ потокъ—потоками зву¬ 
ковъ, никѣмъ дотолѣ не слыханныхъ, возвратилъ, 
бы вселенной принадлежащей ей одной... И вдали 
проносились бы бедуины суевѣрные, а торгаши 
бросались бы ницъ около граней твоей музыки. 


і 


93 


92 

будто ты— олицетвореніе бури. И лишь отдѣльные 
львы кружились бы вокругъ тебя поздно ночью, 
боясь самихъ себя, словно собственная волну¬ 
ющаяся кровь грозитъ имъ опасностью. 

Потому что, кто же можетъ изгнать изъ ушей 
своихъ похотливыхъ твои звуки и тебя самого? 

Кто гонитъ изъ концертныхъ залъ продажныхъ 
съ неоплодотвореннымъ слухомъ, что блудитъ 
и никогда не зачинаетъ? Тамъ излучивается сѣ¬ 
мя, а они остаются подъ нимъ и забавляются 
имъ, какъ блудницы; или же оно, подобно сѣмени 
Онана, падаетъ среди нихъ, въ то время, какъ они 
лежатъ и наслаждаются чувствомъ удовлетворен¬ 
ности, ничѣмъ не вызваннымъ. Но, господинъ мой, 
тамъ, гдѣ звуки твои достигнуть дѣвственнаго 
слуха возлежащаго цѣломудреннаго, онъ умретъ 
отъ блаженства, или же познаетъ безконечное и 
его оплодотворенный мозгъ долженъ будетъ лоп¬ 
нуть отъ избытка творчества. 

Я отнюдь не умаляю значеніе этого. Знаю, 
что для этого нужно обладать мужествомъ. Но, 
предположимъ на мгновеніе, что оно— этотъ 
соига§е сіе Іихе,—оказался бы у кого-нибудь— 
мужество послѣдовать за ними, чтобы потомъ 
разъ навсегда (потому что, вѣдь, никто не могъ 
бы позабыть или перепутать что-либо подобное) 


такъ вотъ, разъ навсегда знать, куда они потомъ 
заползаютъ и что дѣлаютъ въ продолженіи 
всего остального безконечнаго дня, и спятъ ли 
они по ночамъ? Особенно важно установить по¬ 
слѣднее—спятъ ли они? Но одного мужества для 
этого еще мало. Потому что, вѣдь, они приходятъ 
и уходятъ не какъ остальные люди, слѣдить за 
которыми сущіе пустяки. Нѣтъ, они тутъ, и снова 
ихъ нѣтъ, выстроились и убрались, точно оло¬ 
вянные солдатики. Встрѣчаются они, правда, въ 
уединенныхъ мѣстахъ, но вовсе не скрытыхъ- 
Кусты ли немного отступятъ, или дорожка слегка 
изовьется вокругъ лужайки,—и они тутъ какъ 
тутъ; а вокругъ нихъ такая масса прозрачнаго во¬ 
здуха, точно они находятся подъ стекляннымъ 
колпакомъ. Этихъ невидныхъ человѣчковъ, ма¬ 
ленькихъ и скромныхъ во всѣхъ отношеніяхъ, 
можно бы принять за простыхъ прохожихъ, надъ 
чѣмъ-то задумавшихся. Но это было бы ошибочно. 
Видишь лѣвую руку? Видишь какъ она что-то вы¬ 
таскиваетъ изъ бокового кармана стараго пальто? 
Видишь, она нашла то, чего искала и чело¬ 
вѣкъ протягиваетъ въ воздухѣ что-то малень¬ 
кое, такъ что это невольно бросается въ глаза? 
Не проходитъ и минуты, какъ къ нему уже под¬ 
летаютъ двѣ-три птички-воробушка—и съ любо¬ 
пытствомъ подскакиваютъ поближе. И если че¬ 
ловѣку удастся приноровиться къ очень опредѣ- 


94 


-леннымъ понятіямъ птичекъ о неподвижности, 
то ничто не помѣшаетъ имъ подлетѣть къ нему 
соівсѣмъ близко; кончается тѣмъ, что первый во¬ 
робушекъ взлетываетъ на воздухъ и нѣкоторое 
время нервно кружится на высотѣ поднятой руки; 
а она (Богъ свидѣтель) протягиваетъ ему нарочито 
безпритязательными и невинными на видъ паль¬ 
цами крохотный кусокъ обвѣтрившагося, слад¬ 
каго хлѣбца. И чѣмъ болѣе вокругъ человѣка со¬ 
бирается людей—понятно, на извѣстномъ разсто¬ 
яніи—тѣмъ слабѣе у него становится связь съ 
нЩми. Безъ малѣйшаго движенія стоитъ онъ, словно 
догорающій свѣтильникъ, распространяющій во¬ 
кругъ себя остатки своего свѣта, которымъ самъ 
же и отогрѣвается. И какъ онъ манитъ, и чѣмъ 
приманиваетъ,—маленькія, глупенькія пичужки по¬ 
нять не умѣютъ. Если бы не являлись зрители и 
онъ имѣлъ возможность долго простаивать та¬ 
кимъ образомъ, я увѣренъ, съ неба внезапно спу¬ 
стился бы ангелъ и преодолѣвъ въ себѣ отвраще¬ 
ніе, съѣлъ бы старый, сладковатый кусочекъ изъ 
преисполненной горести руки... Но ему, какъ и 
всегда, мѣшаютъ люди. Они виною тому, что сле¬ 
таются одни только птицы и они увѣряютъ, что 
ему другого и не нужно, съ него и ихъ довольно. 
Да и чего же ему еще надо, этому старому, 
вывѣтрившемуся отъ дождей, чучелѣ, слегка 
.криво воткнутому въ землю, на подобіе рѣз- 


95 


«кхъ фигуръ съ носовыхъ частей кораблей въ ма¬ 
ленькихъ садикахъ моей родины; можетъ быть, 
это чучело и приняло такое положеніе, потому что 
когда-то въ жизни, стояло впереди, на носу ко¬ 
рабля гдѣ качка всего сильнѣе? Можетъ быть, 
оно теперь кажется вывѣтрившимся оттого, что 
когда-то было черезчуръ ярко окрашено? Хо¬ 
чешь спросимъ его? Только, если тебѣ случится 
увидать женщину, кормящую птичекъ, ии о чемъ 
не спрашивай ее; женщину можно было бы даже 
выслѣдить, такъ какъ онѣ занимаются кормеж- 
ѵкой какъ бы мимоходомъ; сдѣлать это не трудно. 
Но лучше оставить ихъ. Онѣ сами не знаютъ, какъ 
все случилось. Вдругъ у нихъ почему-то оказы¬ 
вается масса хлѣба въ редикюлѣ и онѣ вытаски¬ 
ваютъ изъ-подъ тоненькой мантильки громадные 
куски; точно слегка размоченные куски, будто пе- 
режованные. Мысль, что слюна ихъ немного рас¬ 
пространится по міру, что маленькія птахи удуіъ 
летать по свѣту, нося въ себѣ капельку вкуса ея, 
хотя сами, конечно, моментально забудутъ объ 
этомъ,— эта мысль доставляетъ имъ удовлетвореніе. 

И вотъ я сидѣлъ за твоими книгами, причуд- 
■ЛИВЫЙ, и пытался уразумѣть ихъ, какъ и дру¬ 
гіе, что не брали ихъ цѣликомъ, а ^выбирали 
іізъ нихъ лишь какую нибудь часть теоя и >до- 


96 


влетворялись ею. Потому что тогда я еще не 
зналъ, что слава—публичный конецъ созидате¬ 
ля; не зналъ, что вмѣстѣ съ нею на расчищенное 
для постройки мѣсто, врывается толпа и пере¬ 
мѣшиваетъ всѣ заготовленные кирпичи.. Невѣ¬ 
домо гдѣ находящійся юноша! Если въ тебѣ зрѣ¬ 
етъ что-то, заставляющее тебя содрогаться, по¬ 
мни: для тебя полезно, если никто и ничего не 
будетъ знать о тебѣ. И если люди, считающіе тебя 
за ничтожество, начнутъ противорѣчить тебѣ, 
или же совсѣмъ махнутъ на тебя рукой, или 
же тѣ изъ нихъ, съ которыми ты общаешься, 
вздумаютъ погубить тебя за твои мысли,—какое 
значеніе будетъ имѣть опасность, то явное, что за¬ 
ставитъ тебя собраться съ силами, по сравненію 
съ позднѣйшими хитрыми подкопами славы? Она 
обезвредитъ тебя потому что развѣетъ по вѣтру 
твои мысли. 

Никого не проси говорить о себѣ даже съ пре¬ 
зрѣніемъ. А когда съ теченіемъ времени ты нач¬ 
нешь замѣчать, что имя твое начинаетъ обра¬ 
щаться среди людей, не придавай этому большого 
значенія нежели всему, что исходитъ изъ устъ 
ихъ. 'Скажи себѣ: оно стало непригоднымъ, и 
сбрось его. Прими другое, все равно какое, лишь 
бы Господь въ нощи могъ позвать тебя. Искрой 
его ото всѣхъ. Иы былъ самымъ одинокимъ на 
свѣтѣ, стоялъ въ сторонѣ ото всего, а благодаря 


97 


славѣ они настигли тебя. Цавно ли они кореннымъ 
образомъ расходились съ тобою, а теперь обра¬ 
щаются, какъ съ равнымъ, и повсюду таскаютъ 
съ собою слова твои, выставляютъ ихъ въ клѣт¬ 
кахъ своего самохвальства, показываютъ на пло¬ 
щадяхъ и слегка поддразниваютъ ими изъ своего 
безопаснаго убѣжища. И поддразниваютъ твоими 
словами, похожими на ужасныхъ хищныхъ звѣрей 
И когда они, эти отчаявшіеся, вырвались у меня 
и напали на меня же среди моей пустыни, я, та¬ 
кой же отчаявшійся, какъ и ты въ концѣ твоего 
пути, невѣрно обозначеннаго на всѣхъ картахъ, 
прочелъ тебя впервые. Безнадежная гиперболич¬ 
ность твоего странствія прорѣзаетъ небеса, по¬ 
добно прыжку; только' единажды ты склоняешься 
къ намъ, чтобы затѣмъ съ ужасомъ отвернуться. 
Что было тебѣ до' того, останется ли женщина или 
уйдетъ, охватитъ ли одного' головокруженіе, а 
другого —сумасшествіе, живы ли мертвецы и не на¬ 
ходятся ли въ летаргіи живущіе—что тебѣ бы¬ 
ло до всего этого? Все это казалось тебѣ совер¬ 
шенно естественнымъ; ты проходилъ черезъ все 
это, словно черезъ сѣни, въ которыхъ люди не за¬ 
держиваются. Но въ сферахъ, гдѣ клокочутъ на¬ 
ши дѣянія ты останавливался на продолжительное 
время и тамъ, гдѣ онѣ осѣдали и внутренне мѣ¬ 
няли свою окраску, ты склонялъ голову. На такой 
глубинѣ, на которую еще никто не опускался, пе- 


ЗАМѢТКИ БРИГГЕ. 


98 

редъ тобою распахнулись двери и ты оказался 
въ лабораторіи, у самыхъ колбъ, осіянныхъ за¬ 
ревомъ огня. Тамъ, куда ты никогда и никого не 
бралъ съ собою, недовѣрчивый, тамъ ты один ь 
■разбирался въ переходахъ изъ одного состоянія 
въ другое. И тамъ же,—такъ какъ въ крови у те¬ 
бя было отмѣчать, а не Творить или проповѣды- 
вать,— ты принялъ громадное рѣшеніе: до> того 
подчеркнутъ ту черточку, что сначала и самъ раз¬ 
личилъ лишь івъ увеличительное стекло, чтобы 
она стала ясной для тысячей, рѣзко обозначилась 
передъ всѣми. Возникъ твой театръ. Ты не могъ 
ждать, пока почти безразличная жизнь, тысячелѣ¬ 
тіями спресованная въ капли, была найдена и по¬ 
степенно выявлена для единицъ остальными искус¬ 
ствами, и чтобы эти единицы мало-по-малу объе¬ 
динились для познанія ея и, наконецъ, у нихъ 
явилась потребность найти подтвержденіе возвы¬ 
шенныхъ догадокъ, разыгранныхъ на сценѣ при¬ 
мѣровъ. Ты не могъ выжидать, этого: ты существо¬ 
валъ и чувствовалъ долгъ выполнить ТО', чего из¬ 
мѣрить нельзя; тебѣ надо было найти, указать и 
сохранить: и подъемъ чувства на какіе-нибудь 
полградуса, и проявленіе почти ничѣмъ не стѣ¬ 
сненной воли, ' которую ты отмѣтилъ гдѣ-то 
около себя, и легкое помутнѣніе капли тоски, не¬ 
уловимые переливы красокъ въ безконечно маломъ 
атомѣ... И это потому, что вся жизнь, наша жизнь, 


' 99 

Въ наше время, ушла глубоко внутрь, ускользнула 
такъ далеко, что объ ней едва остались какія-то 
догадки. 

А таковъ, какимъ ты былъ, созданный для тол¬ 
кованія, безвременнымъ трагическимъ поэтомъ, — 
ты не могъ не претворять однимъ ударомъ, сразу, 
эти тончайшіе намеки въ убѣдительнѣйшіе жесты 
въ самые наидѣйствительнѣйшіе. Ты взялся за 
свой властный и мощный трудъ и въ своихъ 
произведеніяхъ все нетерпѣливѣе и все съ боль¬ 
шимъ отчаяньемъ искалъ въ внѣшнемъ эквивален¬ 
товъ узрѣннаго внутри человѣка. И вотъ въ тво¬ 
ихъ твореніяхъ появляется кроликъ, чердакъ, 
залъ, въ которомъ кто-то ходитъ взадъ и впе¬ 
редъ; звонъ разбитаго стекла въ сосѣдней ком¬ 
натѣ; передъ окнами занимается пожаръ, пока¬ 
зывается солнце. Была тутъ и церковь, и горная 
долина, напоминавшая церковь. Но и этого всего 
было еще мало: наконецъ, тебѣ понадобилось 
вывести башню и горныя цѣпи; а потомъ лавины, 
ради указанія на непостижимое, засыпали на сценѣ, 
загроможденной обыденщиной, цѣлыя мѣстности. 
Но дальше идти уже было некуда. Концы трости, 
которую ты сгибалъ, выпрямились, твоя безум¬ 
ная сила покинула гибкій тростникъ и творче¬ 
ства твоего какъ не бывало. Догадался ли кто- 
нибудь, почему ты —своенравный, какимъ оста¬ 
вался въ продолженіе всей жизни,—въ послѣднее 







100 


время передъ кончиной не отходилъ отъ окна? 
Ты хотѣлъ видѣть прохожихъ, потому что тебѣ 
пришло въ голову, что, можетъ бытъ, и они приго¬ 
дятся тебѣ на что-нибудь, — если тебѣ вздумается 
вывести ихъ въ одинъ прекрасный день? 

Тогда я [впервые подумалъ, что о женщинѣ ни¬ 
чего нельзя сказать; я замѣтилъ, что когда они 
разсказывали о ней, то у нихъ получалась масса 
пробѣловъ, они описывали другихъ, называли окрест¬ 
ности, мѣстечки, предметы, и такъ до извѣстной 
точки, на которой все обрывалось легкимъ, едва 
намѣченнымъ, отнюдь не рѣзко вычерченнымъ, 
контуромъ, изображавшимъ ее. —Какая же она сама 
была?—спрашивалъ я тогда.—„Бѣлокурая, прибли¬ 
зительно, такая же какъ ты," отвѣчали мнѣ и 
перечисляли разные другіе, извѣстные имъ, приз¬ 
наки, но отъ этого образъ ея снова стирался 
и( я опять ничего не могъ себѣ представить. По 
настоящему я видѣлъ ее лишь тогда, когда шатал 
разсказывала мнѣ исторію, которую мнѣ постоянно 
хотѣлось слышать сызнова. 

И въ этихъ случаяхъ, она, дойдя до сцены съ 
собакой, каждый разъ закрывала глаза, лицо ея 
какъ бы замыкалось и въ то же время становилось 
прозрачнымъ, и она какъ-то особенно прижимала къ 
вискамъ холодныя руки.— „Я видѣла это, Мальте", - 


101 


точно заклиная меня о чемъ-то, говорила она: 
«Я сама это видѣла». Разсказывала она это проис¬ 
шествіе уже въ послѣдніе годы своей жизни, 
когда никого не хотѣла видѣть, и даже во время 
путешествій возила съ собой маленькое, частое 
серебряное ситочко, черезъ которое процѣживала 
всѣ напитки. Твердой пищи, за исключеніемъ не¬ 
большого количества хлѣба или бисквита, которые 
она, оставаясь одна, ломала на мелкіе кусочки 
и съѣдала Крошку за крошкой, какъ дѣлаютъ дѣти, 
она уже совсѣмъ не употребляла. Въ то же время 
ею окончательно овладѣла боязнь булавокъ. Она 
говорила въ видѣ извиненія: «Я уже ничего не въ 
состояніи выносить, но пусть васъ это не трево¬ 
житъ; несмотря на это, я чувствую себя превосход¬ 
но.» Но ко мнѣ она иногда вдругъ поворачивалась 
(я уже успѣлъ немного подроста къ этому вре¬ 
мени) и съ улыбкой, стоившей ей неимовѣрныхъ 
усилій, говорила: «Сколько на свѣтѣ есть разныхъ 
булавокъ, Мальте, и гдѣ только окѣ не валяются. 
Если же вспомнить, какъ легко онѣ выпадаютъ»... 
И она старалась придать словамъ своимъ шут¬ 
ливый 'оттѣнокъ, но въ то же время вся тряслась 
отъ ужаса при одной мысли обо :всѣхъ этихъ плохо 
воткнутыхъ булавкахъ, которыя ежеминутно могли 
куда-нибудь упасть. 






102 


103 


Но когда она разсказывала объ Ингеборгъ, съ 
нею ничего не дѣлалось: она уже не жалѣла себя, 
говорила громко; вспоминая смѣхъ Ингеборгъ, 
смѣялась сама, чтобы и я могъ представить 
себѣ, до чего та была красива. «Она всѣхъ 
насъ одаряла радостью»,—говорила шашап,—«и 
твоего отца тоже, Мальте: при ней онъ буквально 
сіялъ радостью. Но когда объявили, что она должна 
умереть,—хотя по ея виду можно было думать, 
что ей лишь слегка (нездоровится, и мы всѣ ста¬ 
рались скрыть это отъ иея, она вдругъ, однажды, 
сѣла, вотъ такъ, на кровати и произнесла какъ бы 
про себя, точно желая услыхать звукъ своихъ 
словъ: «Не старайтесь притворяться, вѣдь, всѣмъ 
вамъ извѣстно, что я должна умереть... И могу 
успокоить васъ —хорошо, что это такъ, потому 
чцо я не: хочу больше жить.» Представь себѣ, она 
сказала: «Я не хочу больше жить,»— это она-то, 
всѣмъ доставлявшая такъ много радости! Пой¬ 
мешь ли ты это, Мальте? Когда-нибудь потомъ, 
когда станешь большимъ? Вдумайся тогда въ 
эти слова, 'можетъ быть, и догадаешься. А какъ 
было бы хорошо, если бы кто-нибудь понималъ 
подобныя вещи». 

«Такія вещи» занимали шашап, когда она остава¬ 
лась одна, а въ послѣдніе годы она всегда бывала 
одна.., 


— «Вѣдь, мнѣ-то никогда не додуматься до этого, 
Мальте,— говаривала она иногда съ своей до 
странности смѣлой улыбкой; она не хотѣла, чтобы 
кто Ѣы то ни было видѣлъ эту улыбку, однимъ 
своимъ появленіемъ достигавшую цѣль. «Но по¬ 
чему никого другого не тянетъ докопаться до 
этого? Если бы я была мужчиной—да вотъ, если 
бы я была мужчиной,,—то стала бы обсуждать все, 
какъ 'Слѣдуетъ, по порядку, подрядъ, съ самаго 
начала... Потому что, вѣдь, должно же быть этому 
какое-нибудь начало, и если только найти хоть 
его одно, то и тогда было бы кое-что сдѣлано, 
Ахъ, Мальте, всѣ мы только и дѣлаемъ, что рас¬ 
хаживаемъ себѣ, и мнѣ кажется, что всѣ мы какіе- 
то разсѣянные, занятые и не обращаемъ долж¬ 
наго вниманія на умираніе людей. Точно будто 
Летитъ съ “неба звѣзда, а никто ее не видитъ и 
никто 1 при этомъ ничего себѣ не желаетъ. Никогда 
не забывай пожелать, себѣ чего-нибудь, Мальте. 
Не надо переставать желать. Я думаю, что испол¬ 
ненія желаній не бываетъ, но зато есть желанія, 
что дшвутъ долгое время, всю жизнь, такъ что 
и исполненіе-то ихь невозможно.» 

Машап приказала внести маленькій секретеръ Ин¬ 
геборгъ въ свою комнату и я часто заставалъ 
ее передъ нимъ, такъ какъ мнѣ дозволялось безо 
всякихъ околичностей входить, къ ней. Несмотря 
на то, что шаги 'мои заглушались, ковромъ, она 




105 


^104 

чувствовала мое приближеніе и черезъ плечо про¬ 
тягивала руку. Рука ея ісовершенно не имѣла 
вѣса и при поцѣлуѣ (вызывала то же ощущеніе, 
что распятіе слоновой кости которое мнѣ протя¬ 
гивали вечеромъ, передъ отходомъ ко сну, чтобы 
я приложился къ нему. Передъ этимъ низенькимъ 
бюро, съ откидной доской, гпашап сидѣла точно 
передъ инструментомъ. «Въ немъ столько солнца!»— 
говорила она. И дѣйствительно 1 , внутренность его, 
покрытая стариннымъ желтымъ лакомъ, съ раз¬ 
бросанными по немъ цвѣтами, всегда по два,—крас¬ 
ный и синій, — казалась удивительно свѣтлой. 
Тамъ же, гдѣ находилось по три цвѣтка, вмѣстѣ, 
въ серединѣ всегда оказывался фіолетовый, разъ¬ 
единявшій два остальныхъ. Сами цвѣты и зелень 
тонкихъ, совершенно прямо тянущихся кверху, за¬ 
витушекъ, казались настолько же темными, какъ 
бы замкнутыми въ себѣ, насколько фонъ, наобо¬ 
ротъ, сіялъ, хотя, въ сущности, вовсе не былъ 
свѣтелъ. Это свойство какъ-то странно смягчало 
тона, имѣвшіе какое-то' внутреннее отношеніе другъ 
къ другу, далеко неясно выраженное во внѣшнемъ. 

Машап одинъ за другимъ выдвигала маленькіе, 
пустые яшдчки. «Ахъ, розы»,—говаривала она и 
слегка наклонялась навстрѣчу тонкому аромату, 
никогда не выдыхавшемуся. И всегда въ этихъ 
случаяхъ у нея являлось представленіе, будто въ 
какомъ-нибудь потайномъ ящикѣ, о которомъ ни¬ 


кто не помнилъ и который уступитъ нажатію какой- 
то тайной пружины, вдругъ найдутся какія-нибудь 
бумаги. «Вотъ увидишь: вдругъ онъ откуда-нибудь 
и выскочитъ»,—говорила она дѣловито, ооязливо 
и торопливо вытягивая всѣ ящички. Между тѣмъ, 
бумаги, что дѣйствительно были найдены въ секре¬ 
терѣ, она старательно собрала и спрятала, не 
читая. «Все равно, Мальте, я ничего бы не поняла 
въ нихъ. Нѣтъ сомнѣнія, что онѣ оказались бы 
сліи|шкомъ непонятными для меня». У нея было твер¬ 
дое убѣжденіе, что для нея все слишкомъ сложно. 
«Для учащихся жить не существуетъ систематиче¬ 
скаго обученія; отъ нихъ съ первыхъ же шаговъ 
спрашивается наиболѣе трудное.» Меня увѣряли, 
что она стала такой со времени ужасной смерти 
своей сестры, графини Оллегардъ Скиль, которой, 
собираясь на балъ, вздумалось переколоть на го¬ 
ловѣ цвѣты, при этомъ она слишкомъ близко 
подошла къ зеркалу, платье ея вспыхнуло и она 
погибла. Но позднѣе судьба Ингеборгь казалась 
шатап еще менѣе постижимой. 

А теперь я разскажу эту исторію въ томъ видѣ, 
въ какомъ ее мнѣ передавала ташап, когда я про¬ 
силъ ее объ этомъ. 

«Было это среди лѣта, въ пятницу, послѣ по¬ 
гребенія Ингеборгъ. Съ того мѣста террасы, гдѣ 
мы пили чай, между гигантскими стволами ульмъ, 
можно было разсмотрѣть куполъ фамильнаго склепа. 


106 


107 


Столъ былъ сервированъ съ такимъ разсчетомъ, 
чтобы казалось, что за нимъ и раньше ни¬ 
когда не сиживало больше народу и потому мы 
находились на довольно' большомъ разстояніи 
другъ отъ друга. Зато каждый принесъ съ собою 
или книгу или рабочую корзину, такъ что намъ 
стало даже какъ будто немного 1 тѣсновато. Абе- 
лона (младшая сестра татап) разливала чай, и 
всѣ старались что-нибудь подавать другъ другу 
и только дѣдушка, сидя въ креслѣ, смотрѣлъ на 
домъ. Въ этотъ часъ приходила почта и ее обык¬ 
новенно приносила намъ Ингеборгъ, которую все¬ 
гда задерживали въ домѣ разныя хозяйственныя 
распоряженія. За нѣсколько недѣль ея болѣзни у 
насъ было достаточно времени отвыкнуть отъ ея 
прихода, да къ тому же, мы знали, что она придти 
не можетъ.. Но въ этотъ-то день, Мальте, когда 
она дѣйствительно уже болѣе не могла явиться,— 
она вдругъ пришла. Можетъ быть, по нашей 
винѣ. Потому, что я помню, что вдругъ усиленно 
стала думать о томъ, что же въ сущности измѣ¬ 
нилось? И тутъ же почувствовала, что не знаю, 
что именно,— я совершенно все забыла. Поднявъ 
глаза, увидала, что и остальные всѣ повернулись 
къ дому, не какъ-нибудь особенно, а спокойно, 
какъ поворачивались и раньше, когда ждали чего- 
то. И я чуть не сказала,—когда я вспоминаю объ 
этомъ, Мальте, то и теперь еще холодѣю,—да про¬ 


ститъ мнѣ Богъ, я хотѣла сказать: «Да гдѣ же..», 
какъ вдругъ Кавалеръ, какъ всегда, выскочилъ изъ 
подъ стола и бросился ей навстрѣчу. Я сама ви¬ 
дѣла это, Мальте, я видѣла это... Онъ бросился ей 
навстрѣчу, хотя она и не показывалась, но онъ-то 
почуялъ, что она идетъ. Мы всѣ поняли, что онъ 
бѣжитъ ’ именно ей навстрѣчу. Дважды онъ огля¬ 
нулся на насъ, точно спрашивая, потомъ, какъ 
всегда, кинулся впередъ, Мальте.., и, очевидно, 
достигъ ея, потому что началъ кружиться вокругъ 
чего-то, Мальте.., вокругъ чего-то, чего не было... 
а потомъ подпрыгнулъ, чтобы лизнуть ее, под¬ 
прыгнулъ высоко. Мы слышали его радостный 
визгъ и такъ какъ онъ нѣсколько разъ подпры¬ 
гивалъ такимъ образомъ, то можно было поду¬ 
мать, ЧТО' онъ заслоняетъ ее отъ насъ своимъ тѣ¬ 
ломъ. Но вдругъ онъ взвылъ и какъ-то удивитель¬ 
но неуклюже бросился назадъ, но по дорогѣ опять, 
какъ-то необыкновенно, растянулся и больше уже 
не двигался. Въ то' же время съ другой стороны 
дома показался лакей съ почтой, но, при видѣ на¬ 
шихъ лицъ, онъ не рѣшался двинуться съ мѣста. 
И отецъ твой, Мальте, сдѣлалъ ему знакъ оста¬ 
новиться. Твой отецъ, Мальте, не любилъ живот¬ 
ныхъ; но тутъ онъ пошелъ медленно, какъ 
мнѣ показалось, и наклонился надъ собакой. За¬ 
тѣмъ онъ сказалъ что-то лакею, что-то корот¬ 
кое, односложное. Я видѣла, какъ лакей под- 


108 

бѣнйілъ къ нему, чтобы поднять Кавалера, но 
твой отецъ самъ поднялъ его и пошелъ съ нимъ 
въ домъ, точно опредѣленно зналъ, куда соб¬ 
ственно надо отнести его». 

Однажды, когда во время этого разсказа со¬ 
всѣмъ стемнѣло, я былъ близокъ къ тому, чтобы 
разсказать шатан объ «рукѣ», въ ту минуту я 
былъ способенъ на это. Я уже вздохнулъ, при¬ 
готовляясь, какъ вдругъ мнѣ пришло въ голову, 
какъ прекрасно я, понимаю лакея и что онъ не 
могъ рѣшиться подойти къ намъ изъ-за ихъ лицъ. 
И я представилъ себѣ, до чего страшнымъ, не¬ 
смотря на темноту, станетъ лицо шатап, когда 
она увидитъ то, что видѣлъ я, и я поспѣшно 
вторично вздохнулъ, тогда казалось, что мнѣ 
только этого и нужно было. Нѣсколько дней 
спустя, послѣ странной ночи въ галлереѣ Ур- 
неклостера, я нѣсколько дней носился съ мыслью 
довѣриться во всемъ маленькому Эрику. Но тотъ, 
послѣ нашего ночного разговора, опять совер¬ 
шенно іотдалился отъ меня и даже избѣгалъ— 
думаю, что онъ презиралъ меня. А мнѣ именно 
потому и хотѣлось разсказать ему объ рукѣ. 
Я вообразилъ, что выиграю въ его мнѣніи,—а 
того мнѣ почему-то ужасно хотѣлось,—если мнѣ 
удастся увѣрить его, что я дѣйствительно пере¬ 
жилъ. Но Эрикъ до того ловко избѣгалъ меня, 
что мнѣ такъ, и не удалось выполнить своего на- 


109 

мѣренія. А потомъ вскорѣ мы и уѣхали. Вотъ 
почему случилось, какъ это ни странно, что сей¬ 
часъ я впервые, да и то, въ сущности, самому 
себѣ, расказываю случай изъ м'оего дѣтства, ле¬ 
жащаго уже далего позади. 

До чего я тогда былъ еще малъ, я заключаю 
изъ того, что для того, чтобы было удобнѣе ри¬ 
совать на столѣ, мнѣ приходилось становиться 
въ креслѣ на колѣни. Было 1 это вечеромъ, зимой, 
если не ошибаюсь, въ нашей городской квартирѣ. 
Столъ стоялъ въ моей комнатѣ между окнами и 
въ ней находилась лишь одна лампа, освѣщав¬ 
шая мою бумагу и книгу тааешоізеііе; потому 
что тасіетоізсііе сидѣла рядомъ со мною, нѣ¬ 
сколько отодвинувшись назадъ, и читала. Когда 
же она читала, мысли ея витали гдѣ-то очень 
далеко, только врядъ ли на страницахъ книги, 
и, такимъ образомъ, она могла читать по цѣлымъ 
часамъ, причемъ очень рѣдко переворачивала 
страницы, и у меня являлось впечатлѣніе, будто 
онѣ становятся все полнѣе и будто она видитъ 
еще какія-то слова, помимо напечатанныхъ на 
нихъ, слова, нужныя ей, которыхъ она не нахо¬ 
дила въ нихъ. Все это мнѣ представлялось въ то 
время, какъ я рисовалъ. А рисовалъ я медленно, 
не имѣя никакихъ опредѣленныхъ намѣреній, и 
когда не зналъ, что же изобразить дальше, смо¬ 
трѣлъ, слегка склоняя голову на правое плечо, 



но 

/і 

смотрѣлъ на нарисованное; при такомъ положеніи 
воображеніе всегда скорѣе подсказывало мнѣ, 
чего еще не хватаетъ на рисункѣ. Обыкновенно 
изображались конные офицера, отправлявшіеся на 
войну, или же уже участвующіе въ сраженіи. 
Послѣднее было гораздо проще, такъ какъ въ 
этОмъ 'Случаѣ приходилось рисовать лишь дымъ, 
заволакивавшій рѣшительно' все. ТѴІашап, правда, 
всегда. увѣряла, будто я изображалъ какіе-то 
острова; острова съ большими цвѣтами й зам¬ 
ками, и лѣстницами, тоже обставленными цвѣ¬ 
тами, и ©се это отражалось въ водѣ; но я ду¬ 
маю, что или она это 'выдумывала, или же это 
было уже гораздо позднѣе. 

Итакъ, допустимъ, что въ этотъ вечеръ я ри¬ 
совалъ рыцаря; одного рыцаря, очень ясно выри¬ 
совавшагося на странно изукрашенномъ конѣ. Рас¬ 
цвѣтка его оказалась до того пестрой, что мнѣ 
поминутно приходилось мѣнять карандаши; но \ 
чаще всего, все-таки, пускался въ ходъ красный, 
за которымъ я то и дѣло тянулся, И вотъ разъ, 
когда онъ снова понадобился мнѣ, онъ неожиданно 
какъ сейчасъ это вижу — покатился поперекъ 
освѣщеннаго листа бумаги на край стола и 
раньше, чѣмъ я успѣлъ помѣшать, полетѣлъ на 
полъ и исчезъ. Мнѣ же, въ самомъ дѣлѣ, было 
его очень нужно и въ то же время досадно лѣзть 
подъ столъ. Я былъ страшно неловокъ и потому 


І1І 

мнѣ пришлось прибѣгнуть къ различнымъ ухищ¬ 
реніямъ, чтобы спуститься на полъ; ноги оказа¬ 
лись у меня черезчуръ длинными и я никакъ не 
умѣлъ вытащить ихъ изъ-подъ себя. Къ тому же, 
я слишкомъ долго простоялъ на колѣняхъ, вслѣд¬ 
ствіе чего они одеревенѣли, и я уже не могъ раз- 
іличить, гдѣ кончается часть меня самого и гдѣ 
начинается кресло. Въ концѣ концовъ, я, все- 
таки, слегка сконфуженный, очутился внизу и ока¬ 
зался на шкурѣ какого-то звѣря, разостланной 
подъ столомъ до самой стѣны. Но тутъ явилось 
новое затрудненіе: привыкнувъ къ яркому свѣту 
наверху, и все еще видя передъ собою яркія краски 
на бѣлой бумагѣ, глаза мои не были въ состоя¬ 
ніи различить хоть что-нибудь и темнота подъ 
столомъ казалось мнѣ до того компактной, что я 
боялся натолкнуться на нее. Слѣдовательно, мнѣ 
оставалось положиться на чувство осязанія и я, 
стоя на колѣняхъ и облокотясь на лѣвую руку, 
другой сталъ іводить по длинной, прохладной 
шерсти ковра, казавшейся мнѣ весьма пріятной 
на ощупь —но карандаша нигдѣ не оказывалось. 
Мнѣ показалось, что я даромъ теряю массу вре¬ 
мени, и только что я собрался окликнутъ тасіе- 
тоізеііе и попросить ее посвѣтить мнѣ лампой, 
какъ замѣтилъ, что для моего невольно напряжен¬ 
наго зрѣнія темнота постепенно становится про¬ 
зрачнѣе, и сквозь нее я уже сталъ различать 


112 


заднюю стѣну со свѣтлымъ карнизомъ, могъ оріен¬ 
тироваться между ножками стола и прежде всего 
разглядѣлъ свою собственнную руку съ расто¬ 
пыренными пальцами, которая двигалась какъ-то 
совершенно самостоятельно, напоминая своимъ дви¬ 
женіемъ водяное животное, шныряющее по дну. 
Я смотрѣлъ на нее, какъ Сейчасъ помню, съ край¬ 
нимъ любопытствомъ; глядя на то, какъ она само¬ 
властно обшариваетъ дно, мнѣ почудилось, что она 
умѣетъ производить такія движенія, какихъ я ни¬ 
когда не знавалъ за нею. Меня заинтересовало, 
какъ она подвигается впередъ, и я приготовился 
ко всякаго рода зрѣлищамъ и внимательно слѣ¬ 
дилъ за нею. Но развѣ я могъ ожидать, что 
вдругъ навстрѣчу ей, отъ противоположной стѣны, 
протянется другая рука, побольше только? И до 
того необыкновенно худая рука, что я еще ни¬ 
когда не видывалъ подобной? И вдругъ эта рука 
начинаетъ точь-въ-точь также шарить по полу со 
своей стороны и обѣ растопыренныя незрячія руки 
ощупью подвигаются другъ къ другу. Мое любо¬ 
пытство еще не было удовлетворено, когда вне¬ 
запно оно потухло и взамѣнъ его остался одинъ 
ужасъ. Я чувствовалъ, что одна изъ рукъ при¬ 
надлежитъ мнѣ и что она пускается на что-то 
такое, чего потомъ уже никакъ нельзя будетъ по¬ 
править. Сознавая свое неотъемлемое право распо¬ 
ряжаться ею, я придержалъ ее и тихо, плашмя, 

л 


113 


потащилъ къ себѣ, не спуская въ то же время 
глазъ съ той, другой, продолжавшей чего то искать. 
Я понялъ, что она не уступаетъ и не помню уже, 
какъ очутился наверху. Тутъ я забился въ самую 
шубъ кресла: зубы мои стучали, въ лицѣ не было 
ни кровинки, такъ что, думается, даже бѣлки глазъ 
не выдѣлялись. «Масіетоізеііе», хотѣлъ я сказать 
и не могъ, но она сама чего-то испугалась, бро¬ 
сила книгу въ сторону, опустилась передо мною 
на колѣни и стала звать по имени; мнѣ кажется, 
что' она даже трясла меня. Но я находился въ пол¬ 
номъ сознаніи и нѣсколько разъ Іпотянулъ въ себя 
воздухъ, потому что собирался разсказать, что со 
мною было. ' 

Но какъ? Я изо всѣхъ силъ старался овладѣть 
собою, но не находилъ словъ для выраженія слу¬ 
чившагося, чтобы оно стало понятнымъ и дру¬ 
гимъ. Если и существовали такія слова, то я былъ 
слишкомъ малъ, чтобы найти ихъ. И вдругъ меня 
охватилъ ужасъ, что онѣ, все-таки, вопреки моему 
возрасту, могутъ объявиться, эти слова, но произ¬ 
нести ихъ сызнова, съ самаго начала, снова пе¬ 
режитъ то, что произошло внизу, лишь нѣсколько 
иначе,-мнѣ казалось ужаснѣе всего остального; 
на то же, чтобы объяснитъ, какъ я все понималъ, 
у меня, думаю, уже не осталось, силъ. 

Конечно, можетъ быть, это лишь мое воображе¬ 
ніе, но я уже въ то время почувствовалъ, что съ 


ЗАМѢТКИ БРИГГЗ. 


8 




114 

этого дня въ мою жизнь, даже въ самого меня, 
вошло что-то, съ чѣмъ мнѣ придется всегда и всюду 
бороться одному. 

Вижу себя лежащимъ безъ сна въ маленькой 
сѣтчатой кроваткѣ, съ смутнымъ предчувствіемъ, 
что жизнь сложится именно такъ, а не иначе; бу¬ 
детъ полна в'сякихъ необычныхъ вещей, пріугото- 
ванныхъ для одного меня, разсказать которыя не¬ 
возможно. Вѣрно одно, что во мнѣ, мало-по-малу, 
стала проявляться тяжелая грусть и какая-то 
особая гордость. Я представлялъ себѣ, какъ, молча, 
буду расхаживать-, преисполненный внутреннихъ 
переживаній; я ощущалъ необузданную симпатію 
къ взрослымъ, удивлялся имъ и собирался сказать, 
до чего поклоняюсь имъ. МаЛетоізеІІе я рѣшилъ 
сообщить это при первомъ же удобномъ случаѣ. 

А тутъ наступила одна изъ тѣхъ болѣзней, ко¬ 
торыя были какъ бы созданы для того, чтобы до¬ 
казать мінѣ, что іонѣ являются не первыми моими 
переживаніями. Меня мучилъ бредъ, заставлявшій 
подниматься изъ самыхѣ сокровенныхъ тайниковъ 
души опыты, картины и факты, о- которыхъ я ни¬ 
чего не зналъ; ,и я лежалъ, какъ бы придавленный 
самимъ собою и поджидалъ мгновенія, когда мнѣ 
'будетъ приказано ©се это снова запрятать въ себя, 
хорошенько запрятать, все по порядку... Тогда я 
принимался за дѣло, но у меня подъ руками ока¬ 
зывалось сл ишкомъ много всего и становилось все 


І15 

больше и больше, и я |не могъ уже справиться... 
Въ этихъ случаяхъ меня охватывало бѣшенство и 
я, комкая все, сваливалъ въ свою душу цѣлыми 
ворохами; но тогда я самъ іне могъ заикнуться и 
начиналъ кричать. Лежалъ, полуразверстый, и кри¬ 
чалъ, кричалъ... А когда я послѣ этого рѣшился 
выглянуть изъ своего- внутренняго міра, то ока¬ 
зывалось, что они уже давно стоятъ вокругъ моей 
кровати и держатъ меня за руки; и свѣча горитъ, 
и за ними движутся ихъ громадныя тѣни. И отецъ 
приказывалъ сказать мнѣ, въ чемъ дѣло; приказъ 
отдавался сдержанно, ласково, но все же это оылъ 
Приказъ, и когда я не (отвѣчалъ, онъ терялъ тер¬ 
пѣніе. 

Машап никогда не приходила по ночамъ—или, 
нѣтъ,—однажды она все-таки пришла. Я такъ долго 
кричалъ, что около меня собрались и таЛетоі- 
зеііе, и Сиверсекъ-экономка, и Георгъ-кучеръ, 
но и то не помогло. Наконецъ, они рѣшились по¬ 
слать карету за родителями, находившимися на 
большомъ балу, кажется, у кронпринца. И вдругъ 
я услыхалъ, какъ она въѣзжаетъ во дворъ и 
утихъ, -сѣлъ на кровати и сталъ смотрѣть на 
дверь.' Въ сосѣдней комнатѣ раздался легкій шо¬ 
рохъ и татап въ придворномъ нарядѣ, на кото¬ 
рый она не обращала никакого вниманія, почти 
вбѣжала ко (мнѣ; бѣлая шуба -соскользнула съ ея 
плечъ, когда она заключила меня въ свои обнажен- 


I 


116 


ныя руки. Я же, пораженный, какъ никогда, въ 
восторгѣ ощупывалъ ея воЛосы, ея маленькое 
выхоленное личико, и холодные камни въ ушахъ, 
и шелкъ, обрамлявшій плечи, пахнувшія цвѣтами. 
Мы такъ и остались обнявшись, нѣжно плакали 
и цѣловались, пока не почувствовали, что вошелъ 
отецъ и намъ нужно разстаться. 

«У него сильный жаръ»,—услыхалъ я робкій 
шопотъ гаашап, послѣ чего отецъ взялъ мою 
руку и сталъ щупать пульсъ. Онъ былъ въ формѣ 
егермейстера, съ чудной, широкой, голубой муаро¬ 
вой лентой ордена Слона. «Что за нелѣпость вы¬ 
зывать насъ»,—сказалъ онъ, не глядя на меня. Они 
обѣщали вернуться на балъ, въ случаѣ, если бы 
не оказалось ничего серьезнаго. Послѣ ихъ ухода, 
я нашелъ на своемъ одѣялѣ корнэ шашап для за¬ 
писи танцевъ и бѣлыя камеліи, которыхъ раньше 
никогда не видывалъ; я положилъ ихъ на глаза 
и наслаждался прохладой лепестковъ. Но послѣ¬ 
обѣденнымъ часамъ во времена такихъ болѣзней, 
казалось, и коіг.іа нѣтъ. По утрамъ, послѣ плохо 
проведенной ночи, какъ-то долго спалось, а когда 
потомъ, бывало, проснешься съ мыслью, что еще 
очень рано, оказывалось, что уже полдень мино¬ 
валъ и день тянулся, тянулся оезъ конца. И вотъ 
лежишь, бывало, въ прибранной кроваткѣ, можетъ 
быть, немного івытягиваешь суставы и чувству¬ 
ешь "слишкомъ большое утомленіе, чтобы хоть 


. . !« - 


ІІІ 


что-нибудь представить себѣ. Во рту недолго со¬ 
хранял/* вкусъ яблочнаго шоре и это уже очень 
много значило, если вмѣсто того, чтобы дать рас¬ 
поряжаться въ своей головѣ разнымъ мыслямъ, 
сосредоточить вниманіе на его дѣйствій. Потомъ 
когда силы возстановлялись и мнѣ подъ спину 
подкладывали подушки, я могъ сидѣть и играть 
/ солдатики; но они очень ужъ легко опрокид 
вались на покатомъ столикѣ у кроватки и ™ 
разъ падали цѣль»® рядами; а я, между тѣмъ в « 
еще не былъ въ состояніи совершенно вернуться 
къ обычной жизни и выстраивать ихъ сызнова. 
И вдругъ все это начинало мнѣ казаться лиш¬ 
нимъ, и я просилъ какъ можно скорѣе убрать 
ихъ и мнѣ было пріятно снова видѣть перед 
собою однѣ свои руки, поодаль отъ себя, на 

° ДѢ // иногда на полчасика входила тата1 1 и 
читала мнѣ вслухъ сказки (для настоящаго про¬ 
должительнаго чтенія у меня была Сиверсенъ) 
то это дѣлалось не ради 'Сказокъ. Потому ч 
МЫ оба сь ней сказокъ не любили. У насъ были 
иныя понятія о чудесномъ. Мы находили, что 
«ли бы всегда все творилось естественнымъ об¬ 
разомъ то это и было бы самое удивительное. 
Мы съ 'нею не очень-то стремились летать по воз¬ 
духу, феи разочаровали насъ и отъ превраще¬ 
нія въ кого бы то ни было мы ожидали лишь 


118 


верхностнаго разнообразія. Но для вида мы, все- 
таки, какъ будто и читали, будто, въ самомъ дѣлѣ, 
были заняты, —а то и ей и мнѣ было бы непріятно 
въ случаѣ прихода кого-нибудь объяснить, что мы 
дѣлали; а относительно отца мы вели себя даже 
съ преувеличенной ясностью. И только въ тѣхъ 
случаяхъ, когда 'были совершенно увѣрены, что 
намъ никто не помѣшаетъ, а на дворѣ уже начи¬ 
нало смеркаться, намъ случалось предаваться вос¬ 
поминаніямъ о временахъ давно, давно прошед¬ 
шихъ, какъ намъ обоимъ казалось; и мы улыба¬ 
лись, потому что успѣли съ тѣхъ поръ значительно 
выроста. Мы вспоминали, что было время, когда 
шашап желала, чтобы я былъ маленькой дѣвоч¬ 
кой, а не мальчикомъ, какъ теперь. Я какимъ-то 
образомъ догадался объ этомъ, и мнѣ приходило 
въ голову иногда, послѣ обѣда, стучаться въ ком¬ 
нату шашап и на ея вопросъ „кто тамъ"? съ вос¬ 
торгомъ отвѣчать изъ-за двери: «Софи», причемъ 
я дѣлалъ свой, и безъ того слабый, голосъ до того 
тонкимъ, что онъ щекоталъ мнѣ горло. И когда я 
івходилъ къ ней, почти въ такомъ же коротень¬ 
комъ, какъ у дѣвочекъ, платьѣ, которое всегда 
носится съ засученными рукавами, то дѣйстви¬ 
тельно' превращался въ Софи, маленькую Софи 
шашап, которая начинала хозяйничать у нея, и 
заплетать шашап косы, и все это, чтобы ее нельзя 
было смѣшать съ нехорошимъ Мальте, даже тогда. 


119 


когда онъ вернется. Но послѣднее было вовсе 
нежелательно; какъ шашап, такъ и Софи, 
довольны іего отсутствіемъ, и ихъ разговоры 
(Софи продолжала все время говорить необыкно¬ 
венно высокимъ голосомъ) большею частью за¬ 
ключались въ томъ, что онѣ перечисляли шале, 
ста Мальте и жаловались на него. «Ахъ, у 
этотъ мнѣ Мальте!" —вздыхала шашап. А офи 
припоминала множество гадкихъ продѣлокъ во¬ 
обще всякихъ мальчиковъ, точно она знавала ихъ 
цѣлую пропасть. «Желала бы я Зг.аіЬ, что сталос 
съ Софи?"—внезапно замѣчала шашап во время 
такихъ воспоминаній. Мальте, конечно, ничего йе 
могъ сообщить ей объ этомъ. Но если шашап вы¬ 
сказывала предположеніе, что она, вѣроятно, умерла, 
онъ упрямо спорилъ и умолялъ ее не вѣрить этому, 
хотя доказать противное было невозможно. 

Когда я теперь перебираю все это въ умѣ, то 
только удивляюсь, что каждый разъ я, все-таки, 
снова покидалъ свой бредовой міръ и ^снова воз¬ 
вращался къ чрезвычайно тѣсной семейной жизни, 
гдѣ каждому хотѣлось, чтобы его желаніе оста¬ 
ваться въ области общеизвѣстнаго находило под¬ 
держку и въ другихъ, и гдѣ всѣ съ такою осто¬ 
рожностью вели себя въ сферѣ общепонятнаго. 
Въ ихъ жизни чего-то ждали и оно случалось 



или не случалось— третій исходъ былъ немы¬ 
слимъ. Въ ихъ жизни случались вещи, кото¬ 
рыя разъ навсегда были причтены къ грустнымъ, 
существовали положенія, признанныя пріятными, 
и цѣлая (масса вещей безразличныхъ. Но если 
на чью-нибудь долю выпадала радость, то радость 
настоящая, и тому человѣку соотвѣтственно этому 
и слѣдовало вести себя. Въ сущности, все это 
было очень просто, и если хорошенько вникнуть, 
то все дѣлалось какъ-то само собою, и въ услов¬ 
ныя границы можно было вписать все рѣшительно: 
равномѣрно-нескончаемые, длиные часы уроковъ 
въ то время, какъ на дворѣ стояло лѣто; 
прогулки, о которыхъ приходилось разсказывать 
на французскомъ діалектѣ; гостей, къ которымъ 
меня вызывали въ пріемную, и которые находили 
забавнымъ мою грусть и потѣшались надо мною, 
точно надъ извѣстными птицами съ вѣчно печаль¬ 
нымъ выраженіемъ; и, само собою, дни рожденій, 
когда сзывались дѣти, которыхъ я почти не 
зналъ; дѣти конфузились, и отъ этого и я чув¬ 
ствовалъ себя сильно смущеннымъ; или же, наобо¬ 
ротъ, являлись дерзкія, царапавшія мнѣ лицо 
и ломавшія только что полученные подарки; а 
потомъ, когда все оказывалось повытасканнымъ 
изъ ящиковъ и коробокъ и сваленнымъ въ кучу, 
онѣ уѣзжали домой. Ну, а играя одинъ, какъ обык¬ 
новенно, мнѣ случалось переступать границы этого 


совсѣмъ невиннаго мірочка, слитаго во-едино съ 
остальнымъ міромъ, и попадать въ совершенно 
неожиданныя положенія, которыхъ нельзя не отмѣ¬ 
тить. 

Мабетоізеііе временами страдала чрезвычайно 
сильными мигренями и въ эти дни бывало не¬ 
легко отыскать меня. Я зналъ, что когда отцу 
приходила фантазія справиться обо мнѣ, за мною 
посылали кучера въ паркъ. Изъ одной гостиной 
наверху я могъ видѣть, какъ юнъ выоѣгалъ и 
у входа въ длинную аллею начиналъ звать меня. 
Эти гостиныя, одна подлѣ другой, были распо¬ 
ложены по фасаду Ульегаардскаго дома, а такъ 
какъ мы въ тѣ времена уже рѣдко принимали го¬ 
стей, то онѣ почти всегда стояли пустыми. Къ 
нимъ примыкала еще большая угольная, имѣв¬ 
шая для меня громадную притягательную силу. 
Въ ней ничего не было, кромѣ стараго бюста, 
изображавшаго, насколько помню, адмирала Юеля; 
зато всѣ стѣны вокругъ сплошь были заставлены 
глубокими, сѣрыми стѣнными шкафами, такъ что 
даже окна и тѣ были продѣланы въ голой, выбѣ¬ 
ленной стѣнѣ надъ ними. Ключъ отъ шкафовъ я 
нашелъ висящимъ на дверцахъ одного изъ нихъ 
и онъ же отпиралъ всѣ остальные. Такимъ обра¬ 
зомъ, я имѣлъ возможность въ короткое время 
изслѣдовать все находившееся въ нихъ: 'и хо¬ 
лодные на ощупь отъ множества затканнаго се- 






122 


ребра камергерскіе камзолы XVIII вѣка, и чуд¬ 
но вышитые жилеты къ нимъ, и костюмы ор¬ 
дена Данеборга и Слона, которые съ перваго 
взгляда .можно было бы принять за женскія 
платья, до того они, были сложны и богаты и 
съ такой мягкой на ощупь (подкладкой. И еще 
самыя настоящія робы, которыя, благодаря тому, 
что висѣли на плечикахъ, отдѣлялись одна отъ 
другой, точно распяленныя маріонетки какой-ни¬ 
будь вышедшей изъ моды большой пьесы. Го¬ 
ловы маріонетокъ были, вѣроятію, употреблены 
на что-то другое. Но среди другихъ находились 
и такіе шкафы, въ которыхъ, казалось, совсѣмъ 
темно, темно отъ разныхъ скромныхъ формъ, го¬ 
раздо болѣе поношенныхъ, нежели все осталь¬ 
ное, и въ сущности только и жаждавшихъ, что¬ 
бы іихъ уничтожили. Ничего не было страннаго 
въ томъ, что я все Іэто вытаскивалъ наружу и 
ту или иную изъ вещей прикидывалъ или даже 
примѣрялъ по себѣ; также и 'въ томъ,і что одинъ 
изъ костюмовъ, приблизительно бывшій мнѣ впору, 
я торопливо надѣлъ и, волнуясь отъ любопыт¬ 
ства, побѣжалъ въ сосѣднюю комнату, предназна¬ 
чавшуюся для пріѣзжающихъ, и прямо подошелъ 
къ узкому простѣночному зеркалу, составленному 
изъ отдѣльныхъ, неровныхъ зеленыхъ стеклышекъ. 
Ахъ, до чего я дрожалъ въ своемъ костюмѣ и до 
чего было занимательно находиться въ немъ! На- 


123 


конецъ, выступая изъ мути стекла, что-то медленно 
стало приближаться ко мнѣ, гораздо медленнѣе, 
нежели приближался я самъ къ нему. Оно и по¬ 
нятно: само зеркало не вѣрило явленію и спросонья 
не желало повторить то, что ему предъявлялось 
Но въ концѣ концовъ, оно должно было сдѣлать 
это И тогда отраженіе показалось мнѣ чѣмъ-то не¬ 
ожиданнымъ, чужимъ, совершенно инымъ, чѣмъ я 
ожидалъ, чѣмъ-то внезапнымъ, самостоятельнымъ, во 
что я торопливо вглядывался, чтобы въ слѣдую¬ 
щую же минуту не безъ нѣкотораго торжества 
все же узнать въ немъ самого себя,; а это сознаніе 
находилось на волосокъ отъ полной утраты удоволь¬ 
ствія. Но если въ этихъ случаяхъ я начиналъ точ- 
часъ же разговаривать, раскланиваться, дѣлать себѣ 
знаки, постоянно оглядываясь назадъ, то воо ра 
женіе до тѣхъ поръ оказывалось къ моимъ услу¬ 
гамъ, пока мнѣ это было угодно. 

Тогда-то я узналъ, какое непосредственное влія¬ 
ніе можетъ оказать костюмъ на человѣка. Едва 
я надѣвалъ одинъ изъ нихъ, какъ уже чувство 
валъ что нахожусь въ его власти, что онъ пред¬ 
писываетъ мнѣ мои движенія, выраженіе лица 
даже фантазіи; рука, на которую то и дѣло 
спадалъ кружевной манжетъ, отнюдь не остава¬ 
лась моей собственно рукой-она двигалась, словно 
актеръ, и мнѣ сдается даже, что она сама 
собою наблюдала, хотя это звучитъ преувели- 


124 


ченіемъ. Однако, эти представленія никогда не 
заходили такъ далеко, чтобы я самъ себѣ стано¬ 
вился чуждъ. Наоборотъ, чѣмъ многократнѣе дѣ¬ 
лались превращенія, тѣмъ болѣе я утверждался 
въ своей личности. Я становился, все смѣлѣе и 
смѣлѣе, раходилъ все дальше и дальше, потому 
что мое умѣнье изображать разныхъ лицъ было 
внѣ всякаго сомнѣнія. Я не намѣчалъ искушенія 
въ этой быстро растущей увѣренности. 

Для окончательнаго торжества судьбы нужно 
было, чтобы одинъ изъ шкафовъ, который, я ду¬ 
малъ, отпереть невозможно, въ одинъ прекрасный 
день поддался моимъ усиліямъ, и въ немъ, вмѣсто 
какихъ-нибудь опредѣленныхъ костюмовъ, оказа¬ 
лось всяческое маскарадное тряпье; его фантасти¬ 
ческая неопредѣленность заставила кровь бро¬ 
ситься мнѣ въ лицо. Чего тамъ только не было. 
Я помню, тамъ оказалось домино всѣхъ цв >- 
товъ, женскія юбки, громко звенѣвшія отъ наши¬ 
тыхъ монетъ; былъ костюмъ Пьеро, казавшійся 
мнѣ глупымъ, широкія турецкія шаровары и пер¬ 
сидскія шапки, изъ которыхъ выпадали неболь¬ 
шіе мѣшечки съ камфарой, и короны съ тусклыми, 
невыразительными камнями. Ко всему этому я 
отнесся съ нѣкоторымъ презрѣніемъ, до такой сте¬ 
пени оно казалось мнѣ жалко фальшивымъ. Да и 
висѣли 'эти одѣянія, какія-то пустыя, убогія, а 
когда я ихъ вытаскивалъ на свѣтъ Божій, то они 


125 


какъ-то безвольно комкались. Но что привело 
меня какъ 6» ~ къ -е- — «къ 
это широчайшіе бурнусы, и платки, ' 

вуали, и большіе куски мягкихъ гаи*> безъ р 
дѣленнаго назначенія, вкрадчивыхъ, или же Д 
того скользкихъ, что и удерживать ихъ труди , 
или такихъ легкихъ, что они, словно вѣтерокъ, 
пролетали мимо; или же, нао ор , 
ниспадающихъ иа полъ. Только бла.одар 
я дѣйствительно нашелъ возможность безконечно 
разнообразить свое перерожденіе-дѣлаться то 
вольницей, которую продаютъ, то Жанной ДАркь, 
то старымъ королемъ, то колдуномъ... Все это те¬ 
перь было возможно для меня, особенно потому, 
что здѣсь же находились и маски—большія, гроз¬ 
ныя или удивленныя лица съ настоящими бородами 
„ закругленными, поднятыми кверху, бровями. И 
раньше никогда не видывалъ масокъ, но тутъ, съ 
перваго же мгновенія, понялъ, что должны суще¬ 
ствовать и маски. И я засмѣялся при мысли, чго у 
насъ есть собака, которая держитъ себя такъ, 
словно на ней постоянно надѣта маска. Я предста¬ 
вилъ себѣ добрые ея глаза, точно откуда-то изнутри 
выглядывающіе изъ ея волосатой морды. Я смѣялся, 
переодѣваясь, и -вслѣдствіе этого совершенно за¬ 
былъ что собственно собрался изобразить. Все 
равно’, будетъ одинаково ново и одинаково лю¬ 
бопытно потомъ, уже стоя передъ зеркаломъ 


отгадать, кого представляешь. Маска, которую я 
надѣлъ, до странности пахла пустотой и плотно 
прильнула къ моему лицу; не взирая на это, 
я прекрасно все видѣлъ. Уже (надѣвъ ее, я началъ 
выбирать разные платки и наматывать ихъ на 
голову въ видѣ тюрбана, такъ что снизу края 
маски прикрывалъ желтый халатъ, а съ боковъ 
и поверху—шаль, и ихъ почти совсѣмъ не было 
ра'мѣтно. Наконецъ, когда я уже болѣе не могъ 
навѣшивать на себя еще больше, то рѣшилъ, 
что достаточно закостюмировался. Схвативъ длин¬ 
нѣйшую палку, я, насколько могъ, вытянулъ впе¬ 
редъ руку, и, постукивая ею, поплелся, какъ мнѣ 
казалось, не безъ достоинства, хотя и съ трудомъ, 
въ комнату для пріѣзжихъ и поправился, идя къ 

зеркалу. 

И право же, я былъ такъ великолѣпенъ, какъ 
даже не ожидалъ. Зеркало моментально отрази¬ 
ло меня, до того моя наружность была убѣди¬ 
тельна. 

Было даже излишне дѣлать движеніе: даже 
когда я совсѣмъ не шевелился и то получалась 
прекрасная и (цѣльная фигура. Оставалось узнать, 
что же я, въ сущности, представляю, и для этого 
я сталъ слегка вертѣться во всѣ стороны и. 
наконецъ, поднялъ обѣ руки: получилось дви¬ 
женіе величественное, точно заклинающее и я 
догадался, что только оно и могло считаться 


подходящимъ. Но какъ разъ івъ этотъ торжествен¬ 
ный моментъ я услыхалъ позади себя какой-то 
шумъ, состоящій изъ множества отдѣльныхъ зву¬ 
ковъ, ’ заглушенный надѣтымъ на мнѣ тряпьемъ. 
Отъ испуга я выпустилъ изъ вида существо въ 
зеркалѣ и убѣдившись, что нечаянно опроки¬ 
нулъ небольшой, круглый столикъ, съ Богъ вѣсть 
какими, вѣроятно, очень хрупкими вещицами, 
сильно разстроился. Съ великимъ трудомъ я кое- 
какъ нагнулся и убѣдился, что мои опасенія осно¬ 
вательны,—повидимому, все бывшее на столикѣ 
раскололось. Оба ни на что не нужныхъ, зелено- 
фарфоровыхъ попугая валялись на полу, конечно, 
порознь, разлетѣвшись на мелкіе куски. Крыш¬ 
ка фарфоровой бонбоньерки, изъ которой кон- 
фекты, похожія на шелковистыя куколки насѣко¬ 
мыхъ, разсыпались, валялась вдали отъ нея, а 
кусокъ ея самой находился и івовсе неизвѣстно 
гдѣ. Досаднѣе всего было то, что одинъ флаконъ 
разлетѣлся на тысячу мелкихъ кусочковъ и остатки 
какой-то старой эссенціи разлились по полу и 
образовали на свѣтломъ паркетѣ отвратительное 
пятно. Я поспѣшилъ вытереть его чѣмъ-то свѣ¬ 
сившимся съ меня, но оно отъ этого стало еще 
чернѣе и еще непріятнѣе. Въ отчаяніи я поднялся 
на ноги и сталъ искать глазами чего-нибудь, что 
помогло бы мнѣ поправить бѣду. Но ничего не 
находилось. Кромѣ того, я былъ такъ стѣсненъ въ 


128 


ходьбѣ и движеніяхъ, что во мнѣ закипѣло бѣшен¬ 
ство противъ безсмысленности своего положенія, 
которое я пересталъ понимать. Я принялся тере¬ 
бить надѣтыя на себя вещи, но онѣ отъ этого еще 
плотнѣе обхватывали мое тѣло. Шнуры халата ду¬ 
шили меня, а тряпье на головѣ до того давило, 
точно, мало-по-малу, его становилось все больше и 
больше. Къ довершенію всего, воздухъ вокругъ 
дѣлался какимъ-то мутнымъ, точно наполненнымъ 
туманомъ, вслѣдствіе испареній пролитой застояв¬ 
шейся жидкости. Разгоряченный и гнѣвный бро¬ 
сился я къ зеркалу и съ трудомъ сквозь маску 
увидалъ, какъ работаютъ мои руки. Но онъ только 
и ждалъ этого,—наступилъ моментъ возмездія. Въ 
то время, какъ я съ возрастающимъ смущеніемъ 
дѣлалъ неимовѣрныя усилія какъ-нибудь насильно 
высвободиться изъ своего переодѣванья, онъ за¬ 
ставилъ меня, не знаю уже чѣмъ, поднять глаза 
и продиктовалъ изображеніе картины,—нѣтъ, дѣй¬ 
ствительности—чуждой, непонятной, чудовищной 
дѣйствительности, противъ воли пронзившей меня 
всего, потому что теперь уже онъ былъ силь¬ 
нѣйшимъ, а не я. Я уставился на этого ужасно 
громаднаго незнакомца и мнѣ казалось невозмож¬ 
нымъ оставаться съ нимъ вдвоемъ. Но въ тотъ 
моментъ, какъ мнѣ пришло это ‘въ голову, слу¬ 
чилось самое невѣроятное, я утратилъ всякое соз¬ 
наніе самого себя, попросту, какъ-то исчезъ изъ 


129 


себя. Въ продолженіе какой-нибудь секунды я 
ощущалъ неописуемую болѣзненную и безплод¬ 
ную тоску по самомъ себѣ, а потомъ остался 
уже только онъ н ничего не было, кромѣ него. 

Я бросился вонъ, но теперь уже онъ мчался, 
я не я. Онъ натыкался на все, домъ былъ незна¬ 
комъ ему, онъ не зналъ дороги; Это онъ попалъ 
„а какую-то лѣстницу, въ какомъ-то коридорѣ 
полетѣлъ на кого то и повалился на земь вмъстѣ 
съ ,тѣмъ лицомъ, и оно съ крикомъ освободи¬ 
лось изъ-подъ него. Распахнулась какая-то дверь 
сбиралось нѣсколько человѣкъ и, о Боже мо . 

„о чего было отрадно узнать ихъ. Въ числѣ ихъ 
находились Сиверсенъ, добрѣйшая Сиверсенъи 
горничная, и человѣкъ, которому на РУ™ было 
сдано серебро; теперь все должно было разрѣ¬ 
шиться. Но они почему-то не подходили ко мн , 
не спасали меня, ихъ жестокость не знала гра¬ 
ницъ: они стояли и покатывались со смѣху, о- 
споди, какъ могли они только смѣяться. Я пла¬ 
калъ но маска не пропускала слезъ, они текли 
подъ’ нею по моему лицу и тутъ же высыхали, 
текли и снова высыхали... Наконецъ, я опустился 
передъ ними на колѣни съ такимъ чувствомъ, 
съ какимъ еще ни одинъ человѣкъ не опускался, 
я всталъ на колѣни, протянулъ къ нямъ руки і 
взмолился: «Вызволите меня изъ-подъ маски, если 


ЗАМѢТКИ БРИГГЕ. 


9 


130 


возможно, и оставте меня самимъ собою», но 
они не слышали, голосъ у меня исчезъ. 

Сиверсенъ до самой смерти разсказывала потомъ, 
какъ я упалъ навзничь, а они все еще продол¬ 
жали хохотать, думая, что это такъ нужно. Вѣдь, 
они привыкли къ разнымъ выходкамъ съ моей 
стороны; но когда я все продолжалъ лежатъ и не 
отвѣчалъ, они, наконецъ, убѣдились, что я во 
всѣхъ своихъ шаляхъ лежу безъ сознанія, точно 
кусокъ чего-то, совершенно какъ кусокъ. 

Время летѣло невозможно скоро и вдругъ нео¬ 
жиданно оказывалось, что уже снова время при¬ 
гласить въ замокъ проповѣдника доктора Еспер- 
сонъ. И тутъ то начиналось для обѣихъ сторонъ 
трудное и скучное времяпрепровожденіе. Привык¬ 
ши къ обществу нашихъ весьма благочестивыхъ 
сосѣдей, ради чего всякій разъ совершенно от¬ 
казавшись отъ своихъ привычекъ, докторъ чув¬ 
ствовалъ себя у насъ вовсе не на своемъ мѣстѣ, 
словно рыба, выброшенная на сушу и судорожно 
ловящая ртомъ воздухъ. Дыханіе жабрами, ко¬ 
торое онъ развилъ въ себѣ, у насъ давалось ему 
съ трудомъ: на поверхности показывались пузыри 
и даже обнаруживалась нѣкоторая опасность. Темъ 
для разговоровъ—если говорить правду не нахо¬ 
дилось вовсе; распродавали остатки по необычайно 


131 


низкимъ цѣнамъ, назначалась ликвидація всѣхъ 
товаровъ. Доктору Есперсону приходилось ограни¬ 
чиваться у насъ ролью частнаго лица, а именно 
имъ-то онъ никогда не умѣлъ быть. По его по¬ 
нятіямъ, онъ былъ приставленъ къ душамъ людей, 
а душа, по его мнѣнію, была общественнымъ уч¬ 
режденіемъ, которымъ онъ завѣдывалъ, и на- 
. холиться внѣ исполненія своихъ обязанностей онъ 
считалъ затруднительнымъ для себя, даже, і 
щаясь съ женой «своей скромной, вѣрной, дѣто¬ 
рожденіемъ пріобщающейся къ блаженству, Ре¬ 
веккѣ», какъ нѣкогда выразился, Лафатеръ. 

Впрочемъ, что касается отца, то его поведеніе 
по отношенію къ Богу было 'вполнѣ корректно я 
безупречно-вѣжливо. Когда онъ въ церкви ждалъ 
-извѣстнаго момента, чтобы склонить голову, мн 
всегда представлялось, что онъ состоитъ егермейсте¬ 
ромъ у Господа Бога. 

Машапъ, наоборотъ, вѣжливость по отношенію 
къ Богу казалась оскорбительной. Если бы она 
исповѣдывала религію съ опредѣленными и выра¬ 
ботанными обрядами, для нея было бы блажен¬ 
ствомъ простаивать на колѣняхъ по нѣсколько ча¬ 
совъ подрядъ, а затѣмъ простираться на полу 
и осѣнять грудь и плечи неистовыми крестами. 
Въ сущности, она не учила меня молиться, но для 
нея было успокоеніемъ, если я охотно становился 
на колѣни и держалъ руки то со сложенными 


132 

пальцами, то сложивъ ихъ, какъ въ ту минуту мнѣ* 
казалось выразительнѣе. Почти предоставленный 
въ этомъ отношеніи исключительно себѣ самому,, 
я рано прошелъ нѣсколько стадій развитія, 
которыя лишь позднѣе, въ періодъ отчаянія, прі¬ 
урочилъ къ понятію о Богѣ, но дѣлалъ это такъ 
пламенно, что образъ Его, возникая въ моихъ 
мысляхъ, почти въ то же мгновеніе и распадался. 
Ясно, что впослѣдствіи мнѣ пришлось продѣлать 
всю эту работу сначала. И тогда-то мнѣ иногда, 
казалось, что въ этомъ мнѣ необходима помощь 
матери, хотя правильнѣе, конечно, было все пере¬ 
работать въ себѣ самомъ. Къ тому же, шашап въ 
то время уже давно умерла*). 

Въ присутствіи доктора Есперсона, шатап ино¬ 
гда просто-таки начинала рѣзвиться. Она затѣ¬ 
вала съ нимъ разговоры, принимаемые имъ всерьезъ,, 
а когда онъ начиналъ слушать самого себя, * ей 
казалось, что это все, что надо, и она вдругъ 
совершенно забывала о немъ, будто онъ уже 
находился гдѣ-то очень далеко. «И какъ это 
только онъ можетъ»,—иногда говаривала она о 
немъ,—«разъѣзжать по домамъ и являться къ лю¬ 
дямъ какъ разъ въ то время, когда они умираютъ». 

Онъ навѣстилъ и ее, когда съ нею это случи¬ 
лось, только врядъ ли она видѣла его. Всѣ ея спо— 

*) Въ рукописи это написано на поляхъ, начиная со. 
словъ: „Впрочемъ, что касается отца •••• 


Ш 

’ообности угасали, одна за другою, и раньше всего 
умерло лицо. Была осень и мы уже собирались 
переѣзжать въ городъ, когда она вдругъ забо¬ 
лѣла или, вѣрнѣе, сразу начала умирать; мед¬ 
ленно, но безповоротно, умирать всею поверх 
ностью тѣла. Пріѣзжали доктора, а въ одинъ пре¬ 
красный день они собрались всѣ сразу и завла¬ 
дѣли всѣмъ домомъ. Нѣсколько часовъ онъ точно 
принадлежалъ тайному совѣтнику и его ассистен¬ 
тамъ, и мы всѣ какъ будто уже болѣе не имѣли 
права голоса въ немъ. Но послѣ этого у нихъ 
окончательно изсякъ всякій интересъ къ болѣзни 
татап, они стали наѣзжать лишь въ одиночку, 
какъ бы изъ вѣжливости, чтобы выкурить сигару 
и выпить стаканчикъ портвейну. А шатап въ это 
время умирала. 

Ждали единственнаго брата татап, графа Хри¬ 
стіана Браге, который, какъ уже упоминалось 
раньше, нѣкоторое время находился на турецкой 
службѣ, гдѣ его, какъ увѣряли, весьма отличали. 
Въ одно прекрасное утро онъ явился въ сопрово¬ 
жденіи какого-то иностраннаго лакея и меня по¬ 
разило, что онъ оказался выше отца и на видъ 
даже старше его. Они тотчасъ же обмѣнялись нѣ¬ 
сколькими словами, относившимися, какъ я пола¬ 
гаю, къ положенію татап. Наступила пауза, и 
лотомъ отецъ прибавилъ: «Она очень измѣнилась». 


134 


Я не понялъ этого выраженія, но отъ него у меня» 
пробѣжалъ морозъ по спинѣ. Я вынесъ впечатлѣ¬ 
ніе, что и отцу пришлось пересилить себя, чтобы 
употребить его. Но, вѣроятно, сильнѣе всего при 
этомъ страдала его гордость. 

Спустя нѣсколько лѣтъ я снова услыхалъ раз¬ 
говоръ о графѣ Христіанѣ —было это въ Урнекло- 
стерѣ и говорила о немъ съ особенной любовью 
Матильда Браге. Между тѣмъ, я увѣренъ, отдѣль¬ 
ные эпизоды его жизни она довольно свободно 
излагала; о жизни дяди и въ обществѣ, и въ 
семьѣ ходили лишь разные слухи, которыхъ онъ 
никогда не опровергалъ, вслѣдствіе чего они давали 
неограниченный просторъ фантазіи. Урнеклостеръ 
принадлежитъ теперь ему. Но никто не знаетъ„ 
живетъ ли онъ тамъ. Можетъ быть, онъ по при¬ 
вычкѣ всѣ еще путешествуетъ; можетъ быть, изъ. 
какой-нибудь отдаленной части земного шара какъ 
разъ находится въ пути извѣщеніе о его смерти,, 
написанное рукою лакея-иностранца на плохомъ 
англійскомъ, а можетъ быть, и на совсѣмъ неиз¬ 
вѣстномъ языкѣ. А можетъ быть, этотъ лакей, 
оставшись одинъ, не подастъ никакой вѣсти; а 
можетъ быть, оба они уже давнымъ давно погибли 
и лишь значатся подъ непринадлежащими имъ име¬ 
нами въ пассажирскихъ спискахъ какого-нибудь 
затонувшаго парохода. 


135 


Когда во время моего пребыванія въ Урнекло- 
стерѣ ©о дворъ въѣзжалъ какой-нибудь экипажъ, 
я каждый разъ ждалъ, что появится именно онъ, 
и сердце мое какъ-то особенно билось. Матильда 
Браге увѣряла, что онъ всегда является внезапно, 
когда менѣе всего ждали его —ужъ таково его 
обыкновеніе. Но тогда онъ такъ-таки и не явился, 

• хотя мое воображеніе цѣлыми недѣлями было за¬ 
нято имъ и у меня было чувство, что мы обяза¬ 
тельно должны стать другъ къ другу въ какія-то 
отношенія, и я былъ бы радъ узнать о немъ хоть 
что нибудь положительное. 

Но когда вскорѣ затѣмъ вслѣдствіе извѣстныхъ 
событій, мой интересъ окончательно сосредото¬ 
чился на Христинѣ Браге, я, однако, какъ это ни 
странно, вовсе не старался узнать что-либо объ 
ея жизни. И, наоборотъ, меня очень безпокоила 
мысль, имѣется ли ея портретъ въ картинной гал¬ 
лереѣ замка. Желаніе убѣдиться въ послѣднемъ до 
такой степени завладѣло мною и мучило, что я 
не спалъ нѣсколько ночей подрядъ, пока въ одну 
прекрасную ночь—видитъ Богъ, что это такъ 
не поднялся съ постели и не отправился въ гал¬ 
лерею. Свѣча въ моей рукѣ дрожала отъ боязни, 
но самъ я и не думалъ бояться; вообще я ни о 
чемъ не думалъ, а просто шелъ. Высокія двери, 
точно играя, легко поддавались моему напору и 
распахивались передо мною и надо мною, а комнаты, 


136 


по которымъ я проходилъ, держали себя чрезвы¬ 
чайно тихо. Наконецъ, по охватившему меня чув¬ 
ству глубины, я догадался, что достигъ галлереи. 
Я зналъ —направо находятся окна, преисполненныя 
ночи, а слѣва —портреты. Поднявъ, насколько можно, 
выше свѣчу, я убѣдился —что они дѣйствительно 
тамъ находятся. 

Сначала я рѣшилъ было разсматривать только 
женщинъ, но потомъ узналъ одинъ портретъ, за 
нимъ и еще одинъ, изъ числа имѣвшихся) и у насъ 
въ Ульсгаардѣ. Когда я снизу освѣщалъ ихъ, они 
точно начинали шевелиться, точно тянулись къ 
свѣту, и мнѣ казалось безсердечнымъ не выждать 
этого момента. Тутъ въ нѣсколькихъ видахъ нахо¬ 
дился Христіанъ IV съ прекрасно заплетенной 
косичкой и широкими, немного округленными ще¬ 
ками. Тутъ же, вѣроятно, были и его жены, изъ 
которыхъ я зналъ только одну Христину Мункъ; 
вдругъ на меня со стѣны подозрительно глянула 
Элленъ Моровинъ во вдовьемъ нарядѣ, съ нит¬ 
кой жемчуга на бортахъ высокой шляпы. Были и 
дѣти короля Христіана: все свѣжіе ребята отъ 
разныхъ женъ. Дальше находилась несравненная 
Элеонора на бѣломъ иноходцѣ въ самое блестящее 
свое время, незадолго до смерти; Гильденлеве— 
Гансъ-Ульрикъ, о которомъ испанки говорили, 
что онъ румянится, до того много крови играло 
на его щекахъ, и Ульрикъ-Христіанъ, забыть ко- 


137 


тораго было невозможно, и почти всѣ Ульфельды; 
и тотъ съ глазомъ замазаннымъ черной краской, 
вѣроятно Генрихъ Холькъ, въ тридцать три года 
сдѣланный рейхсграфомъ и фельдмаршаломъ; слу¬ 
чилось это такимъ образомъ: по дорогѣ къ юнг- 
фрау Гиллеборгъ Крафзе, ему приснилось, что вмѣ- 
сто невѣсты онъ беретъ въ руки обнаженный мечъ 
и это до такой степени запало ему въ душу, что 
онъ вернулся обратно и началъ свою короткую, 
безумную жизнь, окончившуюся, чумой. Всѣхъ ихъ 
я зналъ, такъ же какъ и портреты членовъ кон¬ 
гресса въ Нимвегѣ, имѣвшіеся и у насъ въ Ульс¬ 
гаардѣ. Всѣ они немного походили другъ на друга, 
потому что портреты съ нихъ писались со всѣхъ 
разомъ. Надъ чувственнымъ, почти высматрива¬ 
ющимъ ртомъ, у всѣхъ нихъ были тонкіе, под¬ 
стриженные усы. Что я сразу узналъ герцога 
Ульриха— само собою понятно, и Клауса Браге, и 
Отто Дао, Стена Розеншпорре, послѣдняго въ сво¬ 
емъ родѣ, потому что ихъ портреты я тоже или 
видалъ раньше въ залахъ Ульсгаарда, или находилъ 
въ старинныхъ папкахъ съ гравюрами. 

Но помимо нихъ, здѣсь было много и такихъ, 
которыхъ я никогда не видывалъ раньше; жен¬ 
щинъ мало, но много дѣтей. Руна моя давно уже 
устала и дрожала, но я все продолжалъ подни¬ 
мать свѣчу, чтобы разглядывать дѣтей. Я пони¬ 
малъ ихъ, этихъ маленькихъ дѣвочекъ сь птич- 



камя на рукахъ, о которыхъ онѣ точно забыли. 
Иногда у ихъ ногъ лежала маленькая собачка,, 
или мячъ, а рядомъ, на столѣ, всегда стояли фрук¬ 
ты и цвѣты; на фонѣ какой-нибудь колонны изо¬ 
бражался то небольшой, то средней величины, 
гербъ Груббе или Билле или Розенкранузъ. Зато 
вокругъ всегда нагромождалось столько всякой, 
всячины, точно нужно было много, много чего- 
то загладить. Они же просто стояли и ждали: 
что они ждали чего-то, было отлично видно. И тутъ 
я снова сталъ думать о женщинахъ и о Хри¬ 
стинѣ Браге, и о томъ, узнаю ли я ее. 

Мнѣ захотѣлось поскорѣе добѣжать до конца, 
галлереи и уже оттуда начать поиски, какъ вдругъ 
я на что-то наткнулся причемъ такъ круто по¬ 
вернулъ, что маленькій Эрикъ отпрянулъ и про¬ 
шепталъ: «Осторожнѣе со свѣчей». 

— Ты здѣсь?—задыхаясь произнесъ я, не отдавая 
себѣ отчета, хорошо это или плохо. Въ отвѣтъ 
онъ только засмѣялся, и я не зналъ, что же бу¬ 
детъ дальше. Пламя его свѣчи колебалось, и я не 
могъ хорошо разсмотрѣть выраженія его лица. 
Кажется, было не хорошо, что онъ оказался здѣсь. 
Но въ т^ же минуту, подходя ко мнѣ, онъ сказалъ: 
—Ея портрета здѣсь нѣтъ, мы все еще ищемъ его 
наверху—и своимъ единственно подвижнымъ гла¬ 
зомъ и голосомъ онъ показалъ куда-то наверхъ. 
И я понялъ, что онъ говоритъ о чердакѣ. Но 
вдругъ мнѣ пришла странная мысль. 


_ Мы?— спросилъ я:— Да развѣ она наверху? 

— Да,—кивнулъ онъ и очутился рядомъ со- 
мною. 

— И она сама помогаетъ искать? 

— Да, мы ищемъ. 

— Слѣдовательно, портретъ ея убранъ отсюда? 

— Да, представъ себѣ!—сказалъ онъ возмущен¬ 
но. Но я не понималъ, зачѣмъ онъ ей нуженъ. 

_ Она хочетъ увидать себя, —шепнулъ онъ мнѣ 

совсѣмъ близко. 

— Вотъ что!—отвѣтилъ я, дѣлая видъ, что по¬ 
нимаю. Но вдругъ онъ задулъ мою свѣчу. Я 
успѣлъ разсмотрѣть, какъ онъ весь перегнулся 
впередъ, въ полосу свѣта и высоко поднялъ брови... 
Потомъ наступила тьма. Я невольно отступилъ. 

_ Что ты дѣлаешь? —сдавленно крикнулъ я,. 

и въ горлѣ у меня совсѣмъ пересохло. Однимъ 
прыжкомъ очутился онъ рядомъ со мною, взялъ, 
подъ руку и захихикалъ. 

. — Да въ чемъ дѣло?— набросился я на него 
и хотѣлъ стряхнуть его, но онъ крѣпко вцѣпился, 
въ мой рукавъ. Я не могъ помѣшать ему обхва¬ 
тить мою шею рукою. 

— Сказать?;—прошипѣлъ онъ и брызнулъ мнѣ 

въ ухо слюной. 

— Да, да скорѣе. 

Я не сознавалъ, что говорю. Онъ уже совсѣмъ 
обнялъ меня, причемъ ему пришлось нѣсколько 
вытянуться. 


і 





140 


141 


— Я принесъ ей зеркало,— сказалъ онъ и снова 
захихикалъ. 

— Зеркало? 

— Да, потому что портрета-то, вѣдь, нѣтъ. 

— Да, нѣтъ, — подтвердилъ я. 

Онъ вдругъ потянулъ міеня нѣсколько дальше 
къ окну и такъ сильно щипнулъ за руку, что я 
вскрикнулъ. 

— Ея еще нѣтъ тамъ,—шепталъ онъ мнѣ на 
ухо. 

Я невольно оттолкнулъ его, причемъ у него 
(что-то хрустнуло, и мнѣ показалось, что я ему 
«что-то поломалъ. 

— Ахъ ты! —и я невольно засмѣялся, —Ея нѣтъ 
тамъ? То-есть, какъ это нѣтъ? 

— Ты глупъ,—сердито оборвалъ онъ меня. — 
Перестань шептать—и его голосъ сразу перемѣ¬ 
нился!,. точно поставили новую еще неигранную 
пьесу.—Можно находиться или внутри,—строго, 
словно мудро диктуя ,отчеканивалъ онъ,—но тогда 
не находишься здѣсь; или же, если находишься 
.(здѣсь, точно уже не можешь быть внутри. 

— Конечно,—быстро отвѣтилъ я, не задумы¬ 
ваясь. Я боялся, что иначе онъ уйдетъ и оставитъ 
меня одного, и даже ухватился за него. 

— Будемъ друзьями?—предложилъ я. 

Онъ заставилъ просить себя.^-Мнѣ все равно,— 
дерзко отвѣтилъ онъ. 


Я хотѣлъ, чѣмъ-нибудь закрѣпить начало нашей, 
дружбы, но обнять его не рѣшился. Только выда¬ 
вилъ изъ себя: Милый ЭрикъI и слегка дотронулся 
до него. Но вдругъ я почувствовалъ страшную 
усталость. Оглянулся и пересталъ понимать, какъ 
я могъ оказаться здѣсь и не бояться. Пересталъ 
соображать, гдѣ окна и гдѣ портреты, а когда 
мы пошли, Эрику пришлось меня поддерживать. 

— Они ничего не сдѣлаютъ тебѣ,—великодушно 
увѣрялъ онъ и снова захихикалъ. 


а 



— Милый, милый Эрикъ! Можетъ быть, ты 
всегда былъ моимъ единственнымъ другомъ. По¬ 
тому что у меня никогда ихъ не было. Жаль, что 
ты ни во что не ставилъ дружбы,— я бы хотѣлъ 
кое-что поразсказать тебѣ. Можетъ быть, мы бы и 
подружились, кто знаетъ! Я припоминаю, что тогда 
съ тебя писали портретъ. Дѣдушка кого-то выпи¬ 
салъ, чтобы писать его. Каждое утро по часу. Я 
не могу вспомнить наружности художника, имя 
ею также забылъ, хотя Матильда Браге поми¬ 
нутно повторяла его. 

Но видѣлъ ли онъ тебя такимъ, какимъ я вижу 
тебя? На тебѣ бархатный костюмъ цвѣта геліо¬ 
тропъ; Матильда Браге была въ восторгѣ отъ 
него, но это (не имѣетъ значенія. Я хотѣлъ бы 
знать, видѣлъ ли онъ тебя? Предположимъ, что 


I 


143 


142 

онъ былъ настоящимъ художникомъ; предполо¬ 
жимъ, что онъ не думалъ,что ты можешь умереть 
раньше, чѣмъ онъ кончитъ свою работу; что онъ 
-смотрѣлъ на дѣло безо всякой сантиментальности, 
и по просту работалъ; что его восхищалала раз¬ 
ность твоихъ карихъ глазъ; что онъ ни единаго 
момента не стыдился неподвижности одного изъ 
нихъ; что былъ на столько тактиченъ, чтобы 
ничего не придвигать къ твоей рукѣ, слегка опи¬ 
равшейся на столъ,—предположимъ наличность 
всѣхъ этихъ необходимыхъ для удачнаго портрета 
условій и разсудимъ... но, вѣдь, въ такомъ случаѣ 
этотъ портретъ существуетъ, твой портретъ въ 
.галлереѣ Урнеклостера? Послѣдній фамильный пор¬ 
третъ... 

Если пойти туда и разсмотрѣть всѣ портреты, 
то среди нихъ окажется изображеніе еще одного 
мальчика. Минуту: кого это? Одного изъ Браге. 
Видишь серебряный полъ на черномъ полѣ и пав¬ 
линьи перья? Да тутъ и имя начертано: Эрикъ 
Браге. Какого-то Эрика Браге казнили? Конечно, 
это вездѣ извѣстно. Но тутъ изображенъ не онъ. 
Этотъ мальчикъ умеръ маленькимъ, все равно ко¬ 
гда. Развѣ же не замѣтно этого? 

Когда пріѣзжали гости и къ нимъ звали Эрика, 
фрейлейнъ Матильда Браге всякій разъ увѣряла, 
-что онъ невѣроятно похожъ на старую графиню 
" .Браге, мою бабку. Объ ней говорили, что она была 



очень важная барыня. Я не знавалъ ея. И, наобо¬ 
ротъ я прекрасно помню мать, отца, настоящую 
хозяйку Ульсгаарда. Она оставалась ею всегда 
хотя очень обижалась на татап за то, чт * 
вошла въ ихъ домъ въ качествѣ жены егермеи 
стера Съ тѣгь поръ она постоянно- дѣлала видъ, 
какъ будто ото всего удаляется и за всякими 
мелочами посылала слугъ къ татап, тогда какь 
въ важныхъ вопросахъ спокойно распоряжалась 
и рѣшала, никому и ни въ чемъ не отдавая отчета. 
Машап, я думаю, и не желала, чтобы было ина 
'Она была такъ мало создана для того, чт 
управлять большимъ домомъ и окончательно не 
умѣла дѣлить вещи на важныя и второстепенныя. 
Все о чемъ ей говорили въ данную минуту, каза- 
лось ей главнымъ, и изъ-за него она забывала все 
остальное и оно оставалось нерѣшеннымъ. Она 
никогда не жаловалась на свекровь. Да и ^кому 
ей было жаловаться? Отецъ былъ въ высшей сте- 
тіени почтительнымъ сыномъ, а дѣдушка значилъ 
очень мало. Графиня Маргарита Браге, какъ я ее 
помню, была высокой недоступной старухой и, 
я убѣжденъ, старше камергера. Жила она среди 
насъ своей собственной жизнью, ни на кого не 
обращая вниманія и ни въ комъ изъ насъ не нуж¬ 
даясь: при ней всегда находилась въ качествѣ 
компаньонки старѣющая контеоса Оксе; когда-то 
■бабушка чѣмъ-то облагодѣтельствовала ее я этимъ 


144 


145 


безгранично привязала къ себѣ. Повидимому,. 
этотъ случай былъ исключительнымъ, такъ какъ 
благодѣтельствовать было не въ ея натурѣ. Дѣ¬ 
тей она не любила, а животныя не смѣли даже- 
приблизиться къ ней. Ходили слухи, что еще со¬ 
всѣмъ юной дѣвушкой она была помолвлена за 
красавца Феликса Лихновскаго, позднѣе лишив¬ 
шагося во Франкфуртѣ самымъ ужаснымъ обра¬ 
зомъ жизни. И дѣйствительно, послѣ ея смерти у 
нея нашли портретъ князя, который, если не 
ошибаюсь, былъ возвращенъ его роднымъ. Мнѣ. 
теперь часто приходитъ въ голову, что она изъ-за 
уединенной, сельской жизни въ Ульсгаардѣ, съ 
каждымъ годомъ становится все болѣе уединенной 
и болѣе сельской, лишилась блестящей, свойствен¬ 
ной ея характеру доли. Трудно сказать, жалѣла 
ли она объ этомъ. Можетъ быть, она даже пре¬ 
зирала самую жизнь за то, что та упустила случай 
бытъ прожитой умѣло и талантливо. Но свои 
мысли она прятала глубоко-глубоко въ себѣ, а 
сверху прикрывала ихъ разными оболочками, мно¬ 
жествомъ оболочекъ, издававшими металлическій 
блескъ и дѣлавшими ее недоступной; самая же 
верхняя изъ нихъ казалась новенькой и прохлад¬ 
ной. Иногда она все же выдавала себя, выказы¬ 
вая своего рода наивное нетерпѣніе по поводу 
того, что на нее не обращаютъ достаточно вни¬ 
манія. Въ мое время, въ подобныя минуты, ей слу¬ 


чалось, напримѣръ, за обѣдомъ подавиться, ка¬ 
кими-нибудь черезчуръ необычнымъ образомъ, 
что 1 привлекало къ ней участіе всѣхъ, по крайней 
мѣрѣ, на одну минуту дѣлая такой же интересной 
и сенсаціонной, какой ей хотѣлось быть всегда. 
Между тѣмъ, я предполагаю, что единственно мой 
отецъ относился серьезно къ подобнымъ, через¬ 
чуръ часто повторяющимся случайностямъ. Онъ 
вѣжливо наклонялся въ ея сторону и по всему 
было ясно, что онъ мысленно предлагаетъ и отда¬ 
етъ въ ея полное распоряженіе свое собственное 
дыхательное горло, находящееся въ полномъ по¬ 
рядкѣ. Понятно, что и камергеръ переставалъ 
кушать и маленькими глотками пилъ вино, но 
воздерживался отъ высказыванія какого бы то 
ни было мнѣнія. 

Одинъ единственный разъ въ своей жизни, онъ 
за столомъ позволилъ себѣ отстаивать свою само¬ 
стоятельность въ отношеніи своей супруги. Было 
это давно, но объ этомъ случаѣ не переставали! 
втихомолку злобно шушукаться, причемъ неиз¬ 
мѣнно находился кто-нибудь, еще не слыхавшій о 
происшествіи. Разсказывали, будто камергерша 
иногда просто-таки выходила изъ себя, если на 
скатерти по чьей-либо неловкости появлялись вин¬ 
ныя пятна,— юна обязательно замѣчала ихъ, вы¬ 
ставляла, такъ сказать, на показъ и осыпала 
виновнаго самымъ грязнымъ порицаніемъ. И вотъ, 

10 


ЗАМѢТКИ БРИГГЕ. 




146 

однажды, въ присутствіи нѣсколькихъ именитыхъ 
гостей, случилось, что она по поводу невинныхъ 
пятенъ разразилась градомъ насмѣшекъ и издѣва¬ 
тельствъ. Какъ ни старался дѣдушка заставитъ ее 
опомниться, дѣлая незамѣтные знаки и давая 
шутливыя реплики,—но она упрямо продолжала 
упреки. Однако, ей пришлось сразу оборвать ихъ, 
такъ какъ вдругъ случилось нѣчто небывалое и 
совершенно непонятное. Камергеръ приказалъ по¬ 
дать себѣ красное вино, какъ разъ обносившееся 
вокругъ стола и началъ внимательно самъ напол- ' 
нять свой стаканъ. Но, странно, онъ почему-то не 
пересталъ лить вино даже и послѣ того, какъ 
стаканъ наполнился до краевъ. Тишина кругомъ 
все усиливалась, а онъ продолжалъ осторожно 
лить, пока шатап, никогда не умѣвшая удержи¬ 
ваться отъ хохота, громко не разсмѣялась и 
этимъ самымъ не положила конецъ инциденту. 
Потому что вслѣдъ за нею всѣ съ облегченіемъ 
подхватили смѣхъ, а камергеръ поднялъ глаза и 
отдалъ человѣку бутылку. 

Позднѣе еще другая странность овладѣла ба¬ 
бушкой,— она не выносила, если кто-либо въ домѣ 
заболѣвалъ. Однажды, когда кухарка сильно порѣ¬ 
зала руку и она случайно увидала ее забинто¬ 
ванной, то стала увѣрять, что во всемъ домѣ пах¬ 
нетъ іодоформомъ и ее было очень трудно убѣ¬ 
дить что нельзя же изъ-за этого отказывать жен- 



147 

щинѣ. Она не желала, чтобы что-нибудь напоми¬ 
нало ей болѣзнь. Если кто-нибудь въ ея присут¬ 
ствіи обнаруживалъ хоть, легкое недомоганіе, то 
она принимала это за личное для себя оскорбленіе 
и долго не прощала обиды. 

Въ ту осень, когда умерла татап, камергерша 
совершенно заперлась съ Софіей Оксе въ своихъ 
комнатахъ и прекратила всякое общеніе съ нами 
даже сына не принимала. Правда, это умира¬ 
ніе было совсѣмъ некстати. Въ комнатахъ было 
холодно, печи дымили и по дому разгуливали 
мыши, такъ, что нигдѣ нельзя было укрыться 
отъ нихъ. Но не это одно: Маргарита Браге, была 
возмущена тѣмъ, что татап умирала и этимъ 
самымъ на очередь ставилось событіе, о кото¬ 
ромъ она не желала говоритъ; возмущена тѣмъ, 
что молодая женщина ^осмѣливалась опередить ее : 
думавшую тоже когда нибудь умереть, но еще 
совершенно не рѣшавшую когда именно’. О томъ, 
что ей придется умереть, она часто думала, но 
не желала, чтобы ее торопили. Она умретъ, это 
несомнѣнно; но умретъ, когда ей вздумается, а 
потомъ, конечно, остальные могутъ спокой¬ 
но умирать, пожалуй, хоть одинъ вслѣдъ за 
другимъ, если имъ уже такъ не терпится. 

Вполнѣ простить намъ смерть татап она ни¬ 
когда не могла. Впрочемъ, на слѣдующую зиму, 
она и сама стала быстро старѣться. Ходила она 


I 


148 

все еще прямо, но сидя въ креслѣ уже горбилась, 
и слухъ тоже притупился. Можно было по цѣлымъ 
часамъ сидѣть и прямо смотрѣть на нее, а она 
даже не замѣчала этого. Мысли ея, казалось, 
обращены на что-то внутри себя и обычно думы 
ея, витали гдѣ-то въ пространствѣ и она не 
владѣла ими. Лишь изрѣдка, и то не надолго, она 
приходила въ себя и тогда что-то говорила ком¬ 
паньонкѣ, поправлявшей на ней накидку, и оль 
шими, но чисто вымытыми руками, подбирала 
свое платье, точно на полу была пролита вода, 
или мы всѣ нечистоплотно вели себя. 

Она умерла ближе къ веснѣ, въ городѣ, од¬ 
нажды ночью. Двери изъ комнаты Софьи Оксе 
въ ея спальню оставались открытыми и та ни¬ 
чего слыхала. Но когда утромъ она подошла къ 
кровати, она уже окоченѣла, какъ стекло. 

Вслѣдъ за этимъ началась продолжительная и 
жестокая болѣзнь камергера. Было похоже, будто 
онъ только и ждалъ ея кончины, чтобы приняться 
за свое, столь мучительное для всѣхъ, умираніе. 


Впервые я обратилъ вниманіе на Абелону годъ 
спустя послѣ смерти шатан. Абелона всегда 
была сь нами. Это ей сильно вредило. И кромѣ 
того Абелона была несимпатична; къ этому зак¬ 
люченію я пришелъ задолго раньше и ни разу 


149 

какъ-то не удосужился коротенько провѣритъ свое 
мнѣніе, спросить же, въ какихъ, въ сущности, 
отношеніяхъ стоитъ къ намъ Абелона, мнѣ пока¬ 
залось бы тогда даже смѣшнымъ. Абелона была 
тутъ и ее эксплуатировали, какъ могли. Но 
однажды я себя спросилъ: да почему же она 
прикована къ намъ? Каждый изъ жившихъ у (насъ 
занималъ опредѣленное мѣсто въ этой жизни, 
хотя и не всегда столь ясное, какъ, напр., назна¬ 
ченіе фрейлейнъ Оксе. Но зачѣмъ жила у насъ 
Абелона? Одно время у насъ заговорили о томъ, 
что ей іс лѣдуетъ развлечься. Но потомъ объ этомъ 
забыли и никто ничего не предпринялъ, чтобы 
разсѣять ее, а впечатлѣнія, что она сама раз¬ 
влекается, тоже что-то не получалось. Впрочемъ, 
Абелона обладала однимъ достоинствомъ— она пѣла; 
то-есть, бывали времена когда она пѣла. Она, 
несомнѣнно, отличалась сильной музыкальностью. 
Если правда, что ангелы мужского рода, то 
можно было бы сказать, что въ ея голосѣ было 
что-то мужское: сіяющая, небесная мужествен¬ 
ность. Я уже ребенкомъ относился къ музыкѣ 
недовѣрчиво, не потому, что она сильнѣе всего 
остального отрѣшала меня отъ себя, но потому, 
что, какъ я замѣтилъ, она никогда меня не оставля¬ 
ла на томъ же мѣстѣ, на которомъ застигала, 
а вынуждала уйти гораздо глубже, куда-то туда, 
гдѣ все еще оказывалось совсѣмъ незримымъ. 



V 


150 


151 


Я выносилъ лишь музыку, на крыльяхъ которой 
можно было подниматься все выше и выше до 
тѣхъ поръ, пока не казалось, что уже находишься 
на небесахъ. 

Я я не подозрѣвалъ, что Абелонѣ суждено 
открыть мнѣ и иныя небеса. 

Первое время наши отношенія заключались въ 
томъ, что она разсказывала мнѣ о дѣвической 
жизни шатал. Ей очень хотѣлось убѣдить меня 
въ томъ, что шатап была и молода и смѣла. 
По ея увѣренію, въ тѣ времена никто не могъ 
сравняться съ нею въ танцахъ и верховой ѣздѣ. 
— Она была самой смѣлой и какой-то неутомимой; 
а потомъ вдругъ, взяла да и вышла замужъ—гово¬ 
рила Абелона, точно все еще, по прошествіи 
столькихъ лѣтъ, удивляясь этому.—Случилось это 
до того неожиданно, что никто хорошенько даже 
и понять этого не мог;ь. 

Я поинтересовался узнать, почему же она сама 
не вышла замужъ? Она казалось мнѣ сравнительно 
пожилой, а что она могла еще и теперь сдѣлатъ 
этотъ шагъ, мнѣ и въ голову не приходило. 

— Не нашлось суженаго,—просто отвѣтила она 
и при этихъ словахъ даже похорошѣла. Да развѣ 
Абелона красива?—съ удивленіемъ спросилъ я 
себя. Потомъ меня отдали изъ дому въ дворян¬ 
скую академію и для меня настало тяжелое и 
непріятное время. Когда товарищи предоставляли 


меня на нѣкоторое время самому себѣ, я стано¬ 
вился къ окну и смотрѣлъ на деревья въ эти 
минуты, да еще по ночамъ, во мнѣ выростала 
увѣренность, что Абелона красива. И я началъ 
писать ей письма, длинныя и коротенькія, мно¬ 
жество .разныхъ писемъ тайкомъ, въ которыхъ, 
м'нѣ казалось, я говорилъ объ УльсгаардѢ и о 
томъ, что я несчастливъ. Но Теперь мнѣ думается, 
что, въ сущности, это были любовныя письма. 
Потому что, когда, наконецъ, настали каникулы, 
не наступавшія почему-то страшно долго, то мы 
съ нею, точно по уговору, рѣшили встрѣтиться 
не при постороннихъ. 

Между нами не было ничего рѣшено, а между 
тѣмъ, когда экипажъ мой завернулъ въ паркъ, 
я не могъ удержаться, чтобы не выпрыгнуть 
изъ него; можетъ быть, даже просто потому, 
что не желалъ подъѣзжать,, словно посторонній, 
къ подъѣзду. Лѣто стояло гь разгарѣ Я бросился 
на одну изъ боковыхъ дорожекъ прямо къ дереву 
«Золотой дождь». А тамъ оказалась Абелона... 
Чудная, чудная Абелона! 

Я никогда не забуду, что я чувствовалъ, когда 
ты смотрѣла на меня. Ты точно боялась, что взоры 
твои соскользнутъ съ лица и чтобы удержать ихъ 
при себѣ, отклоняла его нѣсколько' назадъ. 

Ахъ, да не измѣнился ли тамъ въ то время 
даже климатъ? Развѣ отъ нашего пыла онъ не 



т 


153 


сталъ мягче въ окрестностяхъ Улъсгаарда? Не 
цвѣтутъ ли тамъ въ паркѣ (нѣкоторыя розы и 
теперь еще болѣе продолжительное время, до 
самаго декабря? 

Я не стану ничего разсказывать о тебѣ, Абе- 
лона. Не потому, что мы обманулись другъ въ 
другѣ; не потому что ты и тогда любила опре¬ 
дѣленно одного человѣка, котораго ты—вся, лю¬ 
бовь—никогда не забывала; а я любилъ вообще 
женщину... а потому что передавая—'творишь не¬ 
справедливость. 

I 

Здѣсь есть ковры, Абелона, стѣнные ковры. 

Я представляю себѣ, что ты здѣсь со мною; всѣхъ 
ковровъ шесть. Пойдемъ, потихоньку пройдемся 
мимо нихъ. Но сначала отступи на шагъ и посмо¬ 
три на всѣ ихъ вмѣстѣ. Какіе они спокойные, не 
правда 1 - ли? Какъ мало въ нихъ разнообразія! 

На всѣхъ овальный, голубой островъ—медальонъ, 
словно повисшій на темно-красномъ фонѣ, усѣян¬ 
номъ цвѣтами и населенномъ мелкими живот¬ 
ными, занятыми собственной жизнью; и этотъ 
фонъ какъ бы удерживаетъ островъ отъ паденія. 
Только на послѣднемъ коврѣ, медальонъ будто 
слегка выступаетъ впередъ, словно становится 
легче. На всѣхъ медальонахъ изображена жен¬ 
щина въ различныхъ костюмахъ, но все же одна 


и та же женщина. Иногда рядомъ съ нею нахо¬ 
дится вторая, болѣе мелкая фигура служанки; и 
всегда тутъ же, на островѣ, изображены звѣри, 
держащіе гербъ и этимъ самымъ какъ бы прини¬ 
мающіе участіе ръ дѣйствіи; звѣри большіе ,— 1 
слѣва левъ, а направо свѣтлый единорогъ. Они 
держатъ одинаковыя знамена, на которыхъ высоко 
надъ ними самими, виднѣются на синей перевязи 
краснаго герба Три серебряныхъ, восходящихъ 
мѣсяца. Не правда ли, ты запомнишь все это? А 
теперь, если хочешь, начнемъ разсматривать пер¬ 
вый коверъ. 

Онѣ кормятъ сокола. Какъ великолѣпны ихъ 
одѣянія! На рукѣ затянутой въ перчатку, у нея 
сидитъ птица и шевелится. Она смотритъ на нее 
и въ то же время достаетъ какой-то кормъ для 
нея изъ чаши, что къ ней протягиваетъ служанка. 
Справа, внизу, на ея шлейфѣ, сидитъ маленькая 
собачка съ шелковистой шерстью и смотритъ 
вверхъ, надѣясь, что и ее не забудутъ. Обратила 
ли ты вниманіе на то, что островъ позади ихъ 
заканчивается низкой изгородью розъ? 

На этомъ коврѣ геральдическія животныя взды¬ 
маются гордо, высоко. Гербъ, какъ мантіей, обле¬ 
каетъ ихъ. Чудный аграфъ сдерживаетъ ее. Вѣетъ 
вѣтерокъ. 

Когда видишь, до чего женщина на слѣдующемъ 
коврѣ погружена въ собственныя думы, развѣ не 

V !V 
,, 


I 


154 


ступаешь невольно тише? Она плететъ вѣнокъ, 
маленькую круглую коронку изъ цвѣтовъ. Впле¬ 
тая одинъ цвѣтокъ, она въ то же время задумчиво 
выбираетъ въ плоской корзинѣ, что держитъ , пе¬ 
редъ нею служанка, слѣдующую гвоздику. За 
нею на скамьѣ стоитъ полная корзина розъ; на 
нее не обращаютъ никакого вниманія, и въ ней 
хозяйничаетъ обезьяна. 

На этотъ разъ выборъ ея палъ на гвоздики. 
Во всемъ этомъ левъ не принимаетъ участія, но 
единорогъ, справа, какъ бы все понимаетъ. 

Развѣ тебѣ не кажется, что такую тишину 
должна оглашать музыка и развѣ она уже не 
заключается въ ней? Въ тяжелыхъ одѣяніяхъ, 
съ тяжелыми украшеніями, она медленно (не 
правда ли, какъ медленно?) подошла къ пере¬ 
носному органу и, стоя, играетъ на немъ; ее 
отдѣляютъ отъ служанки, приводящей мѣха въ 
движеніе, трубы. Такой прекрасной она еще ни¬ 
когда не бывала. Волосы ея убраны какъ-то 
странно: заплетены въ двѣ косы и поверхъ го¬ 
ловного убора взяты напередъ, такъ что концы 
ихъ походятъ на короткій султанъ шлема. 

Левъ разстроенный и недовольный, съ види¬ 
мымъ усиліемъ переноситъ эти звуки: кажется, 
вотъ-вотъ онъ зарычитъ. Зато единорогъ пре¬ 
красенъ!—онъ весь движеніе, словно волна. 

Островъ расширяется. Раскинута палатка изъ 


155 


голубой парчи, затканной золотомъ. Звѣри под¬ 
держиваютъ полы ея, а изъ нея почти скромно 
выходитъ она въ княжескомъ одѣяніи. Потому 
что, что значатъ ея жемчуга въ сравненіи съ нею 
самой? Служанка раскрыла передъ нею небольшой 
ларецъ и она вынимаетъ изъ него цѣпь; тяже¬ 
лую, чудную, драгоцѣнную, до того остававшуюся 
подъ спудомъ. Маленькая собаченка сидитъ тутъ 
же на возвышеніи и смотритъ на нее. А разобрала 
лГй ты надпись на краю палатки, сверху? Тамъ 
стоитъ: «А топ зеиі сіёзіг». 

Но что случилось? Почему внизу прыгаетъ 
маленькій кроликъ? Съ перваго же взгляда видно, 
что онъ именно прыгает ъ. Все кругомъ въ какомъ- 
то смятеніи. Льву дѣлать нечего— она сама дер¬ 
житъ стягъ. А можетъ быть, онъ держится за 
него? Другой рукой она ухватилась за рогъ 
единорога. Что это —горе? Да развѣ горе можетъ 
держаться до того прямо? и развѣ траурное 
одѣяніе можетъ быть столь же скрытнымъ, какъ 
ея исчерна-зеленый бархатъ съ вялыми бликами? 

Но потомъ наступаетъ празднество; никто не 
званъ на него. Ожиданіе тутъ не при чемъ. Все 
уже совершилось. Все и навсегда. Левъ почти 
съ угрозой оглядывается назадъ—никто не смѣетъ 
явиться. Намъ -еще ни разу не пришлось видѣть 
ее усталой; да и устала ли она? или только под¬ 
далась, потому что въ рукѣ у нея что-то тяже- 


156 


лее,— можно подумать—дароносица. Но другую 
руку она протягиваетъ къ единорогу и поль¬ 
щенное животное становится на заднія ноги, а пе¬ 
реднія кладетъ ей на колѣни. Она держитъ зер¬ 
кало—видишь, она показываетъ единорогу его же 
изображеніе.. . 

Абелона, я, вѣдь, воображаю, что ты здѣсь. 
Понимаешь, Абелона? Я думаю, ты поймешь. 


Конецъ I части. 



іш